Флора Томпсон – В Кэндлфорд! (страница 24)

– Надеюсь, с нашей мамой все в порядке.

Теперь с ней действительно все было в порядке, и ребята могли со спокойной душой наслаждаться отдыхом.

В ту эпоху женщины, как правило, шли на любые неудобства и прибегали к любым уловкам, лишь бы их дети не заподозрили, что мама ждет нового ребенка. Некоторые прогрессивные молодые родители из более образованных кругов могли намекнуть на вероятный визит аиста или прибавить к произносимым ребенком молитвам просьбу о ниспослании нового младшего братика или сестрички; но и самым смелым из них не приходило в голову прямо поведать ребенку о предстоящем пополнении в семье. Даже пятнадцатилетние девочки в такие моменты должны были притворяться глухими и слепыми, и если с их уст случайно слетало замечание, указывавшее на то, что они осведомлены о положении матери, их считали чересчур «сведущими». Однажды Лорину школьную учительницу во время чтения Библии смутила сцена Благовещения. Она упомянула про девятимесячный срок; затем, покраснев и опустив глаза, торопливо произнесла:

– Кажется, девять месяцев – это срок, на протяжении которого мать должна молиться Господу о ниспослании ей младенца, прежде чем ее молитва будет услышана.

Никто не улыбнулся и ничего не сказал, но с первого ряда на нее жестко и холодно смотрели старшие ученики, и взгляды их говорили яснее всяких слов: «Вы, очевидно, считаете нас кучкой недоумков».

Если после рождения младенца маленькие дети интересовались, откуда он взялся, им отвечали, что из-под куста крыжовника или что его принесла повитуха в корзинке либо доктор в своей черной сумке. Лорина мать была разумнее большинства родителей. Когда ее дети, будучи совсем еще маленькими, задали этот вопрос, она ответила:

– Подождите, пока не вырастете. Вы слишком малы, чтобы это понять, а я, конечно, недостаточно умна, чтобы вам объяснить.

Возможно, это было лучше, чем смущать юные умы общепринятыми сказками про тычинки с пестиками или капусту, и, уж конечно, лучше, чем диалог матери и ребенка, описанный в одном недавнем романе. Он звучал примерно так:

«Мама, где тетя Рут взяла своего малыша?»

«Они сделали его с дядей Ральфом».

«А еще сделают?»

«Не думаю. Во всяком случае, не сейчас. Видишь ли, дело это очень хлопотное и чудовищно дорогое».

Такого не могло произойти в поколении, которое выучило свой катехизис наизусть и могло твердо повторить: «Меня и весь мир создал Бог».

Во время первых каникул, проведенных в Кэндлфорде, наибольшее впечатление на Лору произвело то, что там ежедневно можно было увидеть, сделать или узнать что-нибудь новое, познакомиться и пообщаться с новыми людьми, посетить новые места, и это делало жизнь непривычно красочной и богатой. Дома изо дня в день почти ничего не менялось; одни те же люди в одно и то же время, неделя за неделей, занимались одним и тем же. Там ты знал, что за завтраком непременно услышишь, как миссис Мэсси, дребезжа паттенами, идет к колодцу, что каждый понедельник первой начинает стирать миссис Уоттс, а второй – миссис Бродуэй, что разносчик рыбы будет являться по понедельникам, угольщик – по пятницам, а пекарь – трижды на неделе и кроме них ты, вероятно, никого ближе чем у поворота на большак не встретишь.

Конечно, в природе перемены происходили. Как восхитительно было солнечным февральским утром, в погоду, которую старики называют «затишьем», заметить на фоне голубого неба распустившиеся сережки орешника и ощутить в воздухе первое дыхание весны. Или с приближением лета искать в живой изгороди фиалки, снова любоваться первоцветами, колокольчиками, боярышником, наблюдать, как зеленеют, а потом становятся золотыми нивы. Но все это были ожидаемые восторги; их нельзя было пропустить, ибо разве не сказал Сам Господь, что «впредь во все дни земли сеяние и жатва, холод и зной, лето и зима, день и ночь не прекратятся»?[20] Таков был Его завет, когда Он «положил» в небе первую радугу, чтобы «она была знамением»[21].

Однако в Кэндлфорде эти вещи не казались Лоре такими важными, как дома. Наслаждаться ими можно было лишь в одиночестве, тогда как игры, веселье, красивая одежда и вкусная еда требовали компании. Приехав в гости, Лора около недели думала о том, как хорошо было бы родиться в Кэндлфорде, быть дочерью тетушки Энн, иметь много хороших вещей и чтобы тебя никогда не ругали. Затем, когда неделя или две, на которые их пригласили, растянулись почти до месяца, девочка начала тосковать по дому; гадать, как сейчас выглядит сад, на кого похожа новорожденная и скучает ли по Лоре мама.

Последний день каникул выдался дождливым, и одна из кузин предложила детям поиграть на чердаке, поэтому они – Лора, Энн, Эми и два мальчика – поднялись по крутой, не застеленной ковром лестнице, пока двух старших девочек учили замешивать тесто. Лора обнаружила, что чердак служил складом старых ненужных вещей, весьма напоминавшим коллекцию, которую миссис Херринг хранила в гардеробной. Однако эти вещи не принадлежали домовладелице; то было семейное имущество, с которым дети могли делать все, что им заблагорассудится. Они провели утро, переодеваясь для шарад – развлечения, о котором Лора раньше не слыхала, но теперь находила восхитительным. Облачившись в фартук и шаль, конец которой волочился по земле, она постаралась как можно правдоподобнее изобразить Старую Куини, их ларк-райзскую соседку, большинство речей которой начинались с «Гос-с-споди помилуй!», а затем, накинув вместо фаты старую кружевную занавеску и заменив букет метелкой из перьев, перевоплотилась в невесту. Без сомнения, уже не столь правдоподобно, ибо настоящей невесты Лора никогда не видела (в деревне девушки выходили замуж в новых воскресных нарядах), однако кузины заявили, что у нее хорошо получилось, и девочка осталась весьма довольна собой; у нее появилось множество идей для шарад, но она оставила их при себе для будущего использования дома, поскольку здесь еще чувствовала себя новичком и не отваживалась выдвигать свои предложения.

Все утро сначала одна двоюродная сестра, а потом другая бегали на кухню за советами относительно шарад. Они всегда возвращались, чем-то чавкая или вытирая крошки со рта, а раз или два приносили лакомства для всей компании. Наконец все дети, включая Эдмунда, удалились, Лора осталась одна и, воспользовавшись возможностью, решила хорошенько рассмотреть в высоком треснувшем зеркале, прислоненном к стене, свой «свадебный наряд». Но собственное отражение задержало ее внимание лишь на миг, ибо в зеркале она увидела ранее не замеченный ею альков, битком набитый книгами. Книги стояли на полках, лежали стопками на полу, валялись беспорядочными кучами, будто вытряхнутые из мешков. Да так оно и было в действительности, поскольку позднее ей сказали, что это книжное собрание являло собой нераспроданные остатки библиотеки, происходившей из одного богатого дома. Ее дядя, известный книголюб, побывал там на распродаже мебели, и ему разрешили забрать оставшиеся книги при условии, что он сам их вывезет. Несколько наиболее презентабельных томов уже водворились на первом этаже, однако основная часть собрания еще ожидала, когда у хозяина отыщется свободное время, чтобы разобрать книги.

Следующие четверть часа на чердаке было очень тихо, потому что Лора, до сих пор не снявшая «свадебную фату», стояла на коленках на голых досках, счастливая и оживленная, как молодой жеребенок на поле зеленой пшеницы.

Там были сборники старых проповедей, которые девочка оставила без внимания; естественная история мира, которая могла бы ее привлечь, если бы не обилие других возможностей для исследования; истории, грамматики, словари, «памятные альбомы» с пестрыми изображениями красивых томных дам, склоняющихся над могилами под плакучими ивами или красующихся перед зеркалами в бальных нарядах (надпись под иллюстрацией: «Придет ли он сегодня?»). Имелись там и старые романы, и поэзия. Труднее всего было решить, за что взяться в первую очередь.

Когда внизу Лору хватились и пришли звать на обед, она уже с головой погрузилась в чтение ричардсоновской «Памелы, или Вознагражденной добродетели», и потом домашние беспрестанно подшучивали над девочкой, ибо когда Эми протараторила ей в ухо: «Ты любишь яблоки в тесте?», она подскочила и вид у нее сделался совершенно ошеломленный.

– Лора – книжный червь, книжный червь, книжный червь! – распевала Эми сестрам с таким видом, будто сделала поразительное открытие, так что Лора задумалась: может, книжный червь – это что-то нехорошее? Но тут кузина добавила: – Совсем как папа.

Она притащила с собой первый том «Памелы», чтобы доказать безнадежное книгочейство Лоры, и теперь осведомлялась у своей матери, не может ли Лора оставить его себе. Просмотрев книгу, та явно засомневалась, ибо поняла, что это любовный роман, хотя и не смогла определить, насколько он неподходящий для читательницы в столь нежном возрасте. Но дядя Том, как раз в это время явившийся к обеду и слышавший всю историю, сказал:

– Пусть оставит ее себе. Тот, кто способен наслаждаться чтением, не бывает слишком юн или, если на то пошло, слишком стар для какой-то книги. Пусть читает, что ей нравится, а когда ей надоест читать про себя, она может прийти ко мне в мастерскую и почитать мне вслух, пока я работаю.