Флетчер Нибел – Ночь в Кэмп Дэвиде (страница 31)

— Никому.

— Хорошо, но только помните, что об этом не должна знать ни одна душа, президент Холленбах предупредил меня, чтобы я даже во сне никому не проговорилась. Дело в том, что он сейчас работает над проектом какого-то большого союза, ну… с другими, что ли, странами… и он мне твёрдо обещал, что, когда дело дойдёт до обсуждения эмблемы нового союза, он будет в первую очередь иметь в виду белую хризантему. А гербом этого союза он хочет выбрать какое-то дерево, кажется, осину.

Лицо её сняло триумфом. Соломенная шляпа сдвинулась набок, и она стала весело болтать ногами, стараясь достать ими до паркета. Джим Маквейг наклонился к ней через стол, внимательно вглядываясь в неё:

— А когда вы виделись с президентом?

— В прошлую среду. Две недели назад я заявила его пресс-секретарю, что просижу в его приёмной до тех пор, пока президент не согласится меня принять. Секретарь пытался выставить меня силой, но только я не далась. На следующее утро меня даже не пропустили через ворота. Тогда я пошла к сенатору Хэмпстеду и сказала, что буду сидеть в его приёмной, пока он не добьётся для меня приёма у президента. Всё это заняло двенадцать дней, но, в конце концов, я своего добилась.

— В какое время вы с ним виделись?

— В четыре тридцать пять. Он предоставил мне пять минут. Но сам так заинтересовался, что продержал меня все пятнадцать.

Джим подошёл к ней и, схватив её за полные мясистые локти, поднял с кресла и поставил на пол.

— Могу вам обещать, — сказал он, — что, если вы сумеете добиться единодушного одобрения всего состава Сената и ваш законопроект поставят на голосование, то я тоже проголосую «за».

— Как это умно и благородно, сенатор! — Она схватила со стола свою огромную сумку н, покопавшись, извлекла оттуда карандаш и блокнот.

— Значит, я вас тоже записываю, сенатор? — пропищала она. — Ещё два имени, и на моей стороне будет большинство членов Конгресса!

— Великолепно! — Джим принялся настойчиво подталкивать её к двери. — Вот уж действительно, правду говорят люди: никогда нельзя недооценивать способностей женщины…

Джим немедленно вызвал Карлсона:

— Послушайте, Флип, наша хризантема утверждает, что добилась свидания с Холленбахом по поводу своего сумасшедшего законопроекта. Говорит, что разговаривала с ним в четыре тридцать пять в прошлую среду. Позвоните в Белый дом его секретарю Говарду и проверьте, не врёт ли она. Мне до зарезу нужно проверить, так ли это.

Не прошло и нескольких минут, как Карлсон позвонил ему по внутреннему телефону:

— Всё правильно, Джим, старая ведьма не соврала. Она пробыла у президента с четырёх тридцати пяти до четырёх пятидесяти. Когда прошло пять минут, Говард приготовился было её выпроваживать, но Холленбах сам разрешил ей остаться.

Джим повесил трубку и долго сидел, уставившись невидящими глазами на репродукцию с изображением трактора, врезающегося своим плугом в богатый чернозём Айовы. Он почувствовал, как в нём медленно нарастает уверенность. Белая хризантема — эмблема Союза Аспена! Это новое доказательство, казалось, должно было опечалить сенатора, опять пробудить в нём страх, как тогда, ночью, по дороге из Кэмп Дэвида. Но его, напротив, охватило чувство удивительного облегчения. Выходит, подозрения его были правильны!

Дома в этот вечер, сидя за столом с семьёй, он почувствовал себя так легко и свободно, как не бывало уже давно. Он принялся разыгрывать Чинки, дразнить её, напирая на подозрительное обстоятельство, что по телефону ей почему-то звонят одни только подружки, потом рассмешил её и Марту, забавно рассказав о сегодняшней пресс-конференции, и, наконец, попросил у Марты вторую порцию бефстроганова — блюда, которого терпеть не мог.

После обеда он и Чинки прослушали весь альбом пластинок знаменитого барабанщика Порки Джонса. Они включили стереорадиолу на полную громкость, и гостиная превратилась в настоящий ад. Чинки визжала, захлёбываясь в экстазе, а сам Джим отбивал такт по паркету хлопушкой для мух. На пороге появилась Марта, зажимая руками уши и умоляя прекратить дикий рёв. Они не обратили на неё никакого внимания, а Джим повернулся к ней спиной и, подпрыгнув, сделал такое антраша, что стены гостиной заходили ходуном. Чинки начала в восторге покачиваться, точно котёнок, которому дали ложку валерьянки. Когда альбом закончился последним диким ударом барабана, отец и дочь повалились на ковёр, корчась от смеха.

Чинки была уже не в силах смеяться.

— Да ты просто король твиста, пап! — простонала она.

Позднее, когда Чинки отправили спать, несмотря на её обычные отчаянные протесты, они с Мартой ещё долго сидели в его кабинете наверху. Джим прикрыл дверь и постарался настроиться на серьёзный лад.

— Мне очень не хочется тебя огорчать, Марти, и лучше всё-таки сказать тебе: вечером в четверг я должен сопровождать миссис… В общем, эту женщину, которая живёт в Джорджтауне…

— Ты говоришь о миссис Красницкой?

— Да, о ней.

Ему было стыдно смотреть на жену, и он не мог решиться сам произнести фамилию Риты.

— Дело в том, что я должен проводить её на одну встречу. Я не могу сейчас объяснить тебе, но это связано с безопасностью страны… А эта моя связь… с этим теперь навсегда покончено! Но мне надо сопровождать её, и я хочу, чтобы ты об этом знала.

Она ласково посмотрела на него:

— Ты хочешь, чтобы я снова тебе верила, Джим?

— Да, Марта, очень хочу.

Она нахмурилась и раздражённо наморщила маленький носик:

— Я и верю, Джим. Только я всё-таки не понимаю, почему ты не можешь рассказать, в чём дело. Ты ведь никогда ничего не скрывал от меня. Разве я когда-нибудь хоть раз выболтала твои секреты с тех пор, как ты стал заниматься политикой?

— Нет, Марта.

— Почему же ты не можешь рассказать мне?

Правда, почему бы нет, подумал Джим. Ведь теперь всё стало по-другому, исчезли последние сомнения! Они рассеялись с рассказом этой толстухи Джессики Байерсон, безнадёжно помешанной на своей белой хризантеме. Теперь он мог заставить Марту поверить в невозможное. Тем более, что, как она полагает, ради неё он отказался от президентства. Она поверит, не может не поверить в его трагическое открытие. Но прежде необходимо как-то объяснить ей, почему он должен сопровождать Риту в четверг. И вдруг ему стало ясно, что он просто не в силах больше скрывать от жены мучившую его тайну.

— Пойми, Марта, это самое страшное, что только могло произойти с нашей страной. Я постараюсь рассказать тебе всё, что знаю.

И он рассказал ей всю историю.

Марта ни разу его не прерывала и, казалось, целиком была поглощена своим занятием — снимала смоченной в ацетоне ваткой бледно-розовый лак с ногтей. Когда Джим кончил свой рассказ, она растопырила пальцы веером и стала их задумчиво рассматривать. Кто поймёт этих женщин, думал Джим. Стране угрожает самый страшный кризис, какой только возможно представить, а она сидит себе и любуется своими ногтями. Но тут Марта медленно встала и подошла к ручке его кресла. Прижав его голову к груди, она ласково погладила его по волосам:

— Джим, милый, прости, что я заставила тебя рассказать мне об этом. Но я всё понимаю, милый. Тебе необходима помощь.

— Мне нужно, нужно добиться, чтобы Никольсон и Одлум поверили во всё это.

Она откинула его голову и поцеловала в подбородок.

— Конечно, дорогой, — прошептала она, — тебе обязательно нужно добиться этого.

Он посмотрел на неё, увидел в её глазах выражение жалости и сострадания и подивился, как глубоко затронуло её несчастье президента. Женщины, подумал он, вы поистине непостижимы!

В постели она стала покрывать его лицо страстными поцелуями, а потом крепко обняла его и прижала к себе, словно боясь, что он может убежать от неё.

— Слушай, Джим, — сказала она. — С завтрашнего дня мы начинаем другую жизнь, я докажу тебе, что ни Секретная служба, ни кто другой не собирается тебя преследовать.

— Господи, Марта, неужели ты…

Он даже привстал.

Она силой уложила его рядом с собой и стала ласково гладить его лицо и шею. Знакомое чувство одиночества охватило его, и всю кипучую энергию как рукой сняло. Спорить с нею у него не было ни желания, ни сил. Если Марта вообразила, что разум его помутился, то сегодня он всё равно не смог бы ни в чём её убедить. Он ласково поцеловал её, понимая, что надо дать дорогу чувствам там, где уже не помогают слова.

ГЛАВА 12. СЕН-ЛЕОНАРД КРИК

Эти два дня, остававшиеся до четверга, Джим Маквейг будет долго ещё вспоминать как самые страшные и длинные дни своей жизни. Он чувствовал себя страшно одиноким, как пленник на высокой горе, заключённый в стеклянную тюрьму и беспомощно наблюдающий за тем, как рушится всё под ним. Марк Холленбах лихорадочно готовился к встрече с Зучеком в Стокгольме, и только один сенатор Маквейг понимал, что в Швецию отправится не глава нации, а опасный маньяк. Но даже если бы Маквейг и закричал об этом во всё горло, его никто бы не услышал. От него бы в лучшем случае молча отвернулись, так как подозревали, что психика его пошатнулась. В этом были уверены и Гриском, и начальник Секретной службы Арнольд Бразерс, а теперь ещё и собственная его жена.

Агенты ФБР перестали мозолить ему глаза, но это было малоутешительно, так как наблюдение Секретной службы ещё усилилось. её присутствие Джим ощущал теперь повсюду. Сидя на заседаниях сенатской комиссии, он то и дело узнавал в задних рядах какие-нибудь знакомые, уже не раз виденные лица. Один раз, заправляя свою машину у колонки в Мак-Лине, он обратил внимание на автомобиль, дежуривший на другой стороне улицы. Он внимательно вгляделся в водителя и узнал в нём Лютера Смита. Агент поспешно отвернулся, но сенатор успел разглядеть его смуглое лицо. У себя в приёмной Джим нашёл в справочнике адрес Смита. Агент жил в Сильвер Спринг, штат Мериленд, в сорока минутах езды от Мак-Лина.