Флэнн О'Брайен – Архив Долки (страница 9)
— Нет. И что ты себе об этом спектакле думаешь?
— Не знаю, что и сказать. Ты слышал беседу, и, насколько я понимаю, мы оба слышали одно и то же.
— Ты считаешь… это на самом деле случилось?
— Похоже, иначе никак.
— Мне надо выпить.
Они умолкли. Размышлять об этом сеансе (если это неуклюжее слово тут уместно) было втуне, хоть и тревожно, и все же выбросить подобные мысли из головы не удавалось. В обсуждении чего бы то ни было с Хэкеттом Мик почему-то видел мало толку. Ум Хэкетта скрутило в узел точно так же, как и его собственный. Они походили на двух бродяг, что встретились на пустынном беспутье и оба безнадежно спрашивают друг у друга дорогу.
— Ну, — наконец проговорил Хэкетт угрюмо, — я пока не выкинул за борт вчерашние подозрения о зелье — и даже гипноз не отрицаю. Но проверить, было ли это все сегодня галлюцинацией или нет, мы никак не можем.
— Может, спросить у кого? Совет получить?
— У кого? Для начала, кто поверит хоть слову из этой истории?
— Верно.
— Кстати, маски те подводные — настоящие. Я такие штуки пробовал раньше, но те были не такие хитроумные, как у Де Селби.
— Откуда нам знать, а ну как в этих баллонах был какой-нибудь газ, от которого мозги набекрень?
— Ей-ей правда.
— Я почти забыл, что на мне была эта штука.
Нерешительно помедлили они на углу, в одиноком городке. Мик сказал, что, думается, ему лучше пойти домой и позавтракать. Хэкетт считал, что еще слишком рано думать о еде. Ну, Мику надо избавиться от этого клятого велосипеда. А ну как удастся оставить его в потешном крохотном полицейском участке, коим ведает сержант Фоттрелл? Но какой смысл? Не придется потом утрудиться и забрать его в другой раз? Хэкетт сказал, что никакой необходимости ехать на нем вообще не было, с самого начала, поскольку имеется ранний трамвай — для удобства эксцентричной публики. Мик сказал нет, не по воскресеньям, не из Бутерстауна.
— Уверен, миссис Л. меня бы пустила, — заметил Хэкетт капризно, — да только я знаю, что чушка эта здоровая еще храпит в постели.
— Да, утро выдалось странное, — отозвался Мик сочувственно. — Ты вот сейчас досадуешь, что не видать тебе общества вдовушки — хозяйки распивочной, а еще и полчаса не прошло, как покинул общество святого Августина.
— Да.
Хэкетт горестно рассмеялся. У Мика на самом деле было чем нынче заняться, позже, он помнил об этом — как почти в любое воскресенье. В три тридцать он встретится с Мэри у Боллзбриджа, и, вероятнее всего, они отправятся влюбленно прохлаждаться и болтать в Херберт-парк{40}. Эта договоренность грозила перерасти в докуку рутины. Когда они в конце концов поженятся — если вообще поженятся когда-нибудь, — не будет ли однообразие жизни и того хуже?
— Я собираюсь отдохнуть умом, — объявил он, — и отдыхать я буду в Херберт-парке, нынче, погодя,
— Моя дама Астериск по воскресеньям воздерживается, — сказал Хэкетт уныло, прикуривая сигарету.
Внезапно он оживился.
— Нынешним утром, — воскликнул он, — ужас напал на нас из-за подрыва малого заряда ДСП. А вот и ДСП собственной персоной!
И то правда. По боковому проулку, катя рядом велосипед, к ним приближался сержант Фоттрелл. Приближение его было неспешным и суровым. Он являл взгляду величие закона — неизбежного, последовательного, неумолимого.
Обрисовать его личный облик — дело непростое. Был он высок, поджар, меланхоличен, чисто выбрит, лицом багров и неопределенного возраста. Никто, говорят, не видел его в мундире, однако вовсе не в штатском он был сыщик: его констеблярность угадывалась безошибочно. И летом, и зимой носил он легкое твидовое пальто бурого оттенка, на шее виднелся отпечаток воротника и галстука, однако в нижней части персоны Фоттрелла имелись брюки отчетливого полицейски-синего, да и впечатляющие сапоги тоже были полицейского образца. Доктор Крюитт заявлял, что однажды видел сержанта без пальто, когда тот помогал с поломкой автомобиля, и никакого жилета замечено не было, только рубашка. Сержант с друзьями был, скажем так, дружелюбен. Виски пил невозбранно, когда выпадала возможность, однако напиток на него, похоже, никак не влиял. Хэкетт считал, это будто бы потому, что обычные трезвые манеры сержанта неотличимы от пьяных манер других людей. Но во что сержант верил, что говорил и как он это делал, было известно всему югу графства Дублин.
Он остановился и козырнул от тряпичной кепки.
— Прекрасное утро, ребята, — сказал он безосновательно.
Сложилось всеобщее согласие, что утро таково. Сержант, казалось, добавлял выдержанности самому воздуху и утренней улице.
— Я вижу, вы приобщались к воде, — отметил он сердечно, — с игрищами в соленой пучине далеко не простыми?
— Сержант, — сказал Хэкетт, — вы и понятия не имеете, сколь далеко не простыми.
— Сам я от моря многозначительно удаляюсь, — просиял сержант, — за исключением малого брожения на благо моим спогам[16]. Ибо истина такова: натоптышами сражен я. Наш труд — труд пеший, если вы улавливаете поступь моей мысли.
— И то верно, сержант, — согласился Мик, — частенько видал я вас с велосипедом, однако никогда на оном.
— Это чрезвычайное оборудованье для подвигов капитанства. Однако имеются опасности умственного свойства, сокрытые в велосипеде, и эту историю я поведаю вам связно в некий иной день.
— Да.
Хэкетт размышлял над чем-то.
— Забавно, — сказал он. — Я вчера случайно позабыл в «Рапсе» бутылочку. Перигастральный тиосульфат, знаете ли. Чертов желудок теперь сплошь переполох и отрыжка.
— Черт бы драл, — вздохнул сержант сочувственно, — это все бесплодное рыданье. Скорблю я о всякой сущности, мужчине и женщине, кои неладны вместилищами живота своего. Миссис Лаветри сей миг в постели своей либо, пожалуй, омывается в сокровенной купели внутренне.
— От больного желудка хорош бренди, — ляпнул Мик со старательной бестактностью.
— Бренди? Фу! — скривился Хэкетт.
— Не бренди, но Брэннигэн, — воскликнул сержант, стукнув по раме. — Аптекарь Брэннигэн — уж он-то к ранней службе пташка. Он в эту пору месит радостно кашу, навзничь диетическую. Двинемся ж тотчас.
Мик понуро побрел следом за согбенной Хэкеттовой спиной, сержант подвел их по улице к угловой лавке и резко постучал в дверь жилой части. Маленький кроткий мистер Брэннигэн не успел и приоткрыть ее, как все трое ввалились в коридор. Мику такая тактика нахрапа и нелепости досадила. Что подумают прохожие о двух велосипедах снаружи да в такой-то час — сержантов экземпляр опознаваем на всю страну? Хэкетта, похоже, принудят заглотить порцию солей, но не отказаться от врак про беды с пищеварением — так ему и надо.
— У меня тут человек, мистер Брэннигэн, авик[17], — жизнерадостно объявил сержант, — с буйством зоба, человек этот — безупречный гражданин и мученик. Бесповоротно пройдемте же в лавку.
Исторгая смутные звуки, мистер Брэннигэн извлек ключи и открыл дверь в узкую прихожую, а затем все они оказались в лавке — сплошь броские товары и витрины. При здешних высоченных потолках мистер Брэннигэн смотрелся крошкой (возможно, истинной причиной было близкое расположение сержанта), вполне кругл лицом, очки на нем круглы, вид — любезный.
— Который из господ, сержант, — спросил он тихо, — не в ладах с собою?
Сержант официально хлопнул Хэкетта по плечу.
— Пациент — мистер Хэкетт, неотвратимо, — сказал он.
— А. Где же вместилище бед, мистер Хэкетт?
Пациент изобразил хватательное движение в области живота.
— Здесь, — пробормотал он, — где едва ль не у всякого чертовы беды.
— Ах-ха. Принимали ль вы что-то определенное от этого?
— Принимал. Но что — не могу сказать. Что-то по рецепту, которого при мне нет.
— Нуте-с вот что. Я бы посоветовал смесь уксусного ангидрида с угольной кислотою. В растворе. Великолепное средство — в правильных пропорциях. Я мигом его добуду.
— Нет-нет, — сказал Хэкетт с подлинным возражением, — я не смею принимать лекарства, к каким не привык. Очень любезно с вашей и сержанта стороны, мистер Брэннигэн, но я лучше подожду.
— Но у нас здесь сколько угодно патентованных средств, мистер Хэкетт. Даже временное облегченье, знаете ли…
Но сержант уже изучал здоровенную бутыль, которую снял с нижней полки у кассы.
— Дуть-раздуть, — воскликнул он радостно, — это ж эликсир молодости, безобидный в своем дольнем совершенстве!
Он вручил бутылку Хэкетту и, достав еще одну, сунул в руку Мику.
Этикетка гласила:
ТОНИЗИРУЮЩЕЕ ВИНО ХЁРЛИ
Один стакан три раза в день или же по необходимости гарантирует устойчивую пользу почкам, желудку и нервной системе. Рекомендовано врачами, медсестрами и гериатрическими учреждениями.
— Имейте в виду, это неплохое успокоительное для внутреннего мужчины, — сказал со всей серьезностью мистер Брэннигэн. — Многие дамы в городе очень к нему пристрастны.
— Сэр Томас О’Брэннигэн, — проговорил сержант церемонно, — я куплю бутылку этого снадобья себе, запишите на мой счет, а когда вы явите нам изысканные фужеры, мы все отведаем его отменно, ибо лишь Всевышнему ведомо, сколь хворы мы будем к исходу дня.
Мистер Брэннигэн улыбнулся и кивнул. Хэкетт поспешно оглядел их лица в неверном свете.
— Сдается мне, это поможет нам как-то взять себя в руки, — снизошел он. — Я тоже куплю бутылку.
Воскресное утро, несомненно, складывалось историей многоцветной. После язвительного спора между Де Селби и святым Августином они по крайней мере час провели в запертой аптеке, пия «Тонизирующее вино Хёрли» и слушая pensées[18] сержанта Фоттрелла о счастье, здоровье и чудесах заморских странствий, о законе и порядке — и о велосипедах. Тоник оказался, как и следовало подозревать, дешевым сильно крепленым вином. Его общественная цель вполне ясна. Он позволял строгим дамам, которых оскорбила бы самая мысль навестить паб, пить алкоголь — ни в коей мере не слабый — в оправданных целях укрепления здоровья.