Флэнн О'Брайен – Архив Долки (страница 38)
Джойс слегка взмахнул руками, невпопад.
— Отче, — произнес он еле слышно, — дело не в том, что я нищ или что-нибудь в этом духе. У меня довольно приличная работа в сфере питания. Просто в духовном отношении я… без руля и без ветрил. Желаю служить Всевышнему по собственному изволению и впрямую. Хочу примкнуть к одному из домов Общества и… знаете ли, работать там.
— Понятно, — сказал отец Гравей снисходительно. — Но по нашим правилам принять такого человека, как вы, мистер Бёрн, не очень-то просто. Мне нужно переговорить с отцом Болдуином из замка Ратфарнэм, это другой наш дом, и, вероятно, с Миллтаун-парком{140}. Мы довольно простецкие люди, мистер Бёрн. Откровенно говоря, мы не по садоводческой части.
Джойс и Мик переглянулись.
— Слава богу, мы всегда рядом с какой-нибудь общиной добрых монахинь, которые с радостью снабжают нас прекрасными цветами для алтарей.
— Вообще-то, отче, — влез Мик, — не этого рода дела у мистера Бёрна на уме.
— Что ж, возьмем замок Ратфарнэм, — продолжил добрый священник. — Там всегда найдется что полоть, и заниматься этим надо, но я знаю, что ректор приучает отцов в этом участвовать, ибо свежий воздух полезен духовенству в той же мере, в какой и их пастве. Но настоящее садоводство — совсем другой коленкор. Вы опытный садовник, мистер Бёрн?
Мик заметил, что оттенок лица у Джойса сделался слегка бледнее обычного.
— Конечно же нет, громко сказал он.
— Я знаю, у них там имеется садовник на полной ставке, хотя он теперь уж староват. Есть ли у вас еще какие-нибудь рабочие навыки или умения, мистер Бёрн? Шеллачная полировка, плотницкое дело, переплетное?..
— Нет, — отрывисто произнес Джойс.
— По латуни что-нибудь?
— Нет.
Отец Гравей терпимо улыбнулся.
— Так-так, мистер Бёрн, — сказал он, — говоря словами солдата, мы еще не разбиты. Буду с вами предельно откровенен и скажу, что есть кое-что, донимающее Общество во всех домах в этой стране…
— Не соперничество ли с Христианскими братьями?{141} — спросил Мик, широко улыбнувшись.
— Ах нет. Кое-что куда сокровеннее. Я об исподнем Отцов.
— Небеси святые, — проговорил Джойс.
— Нет нужды теоретизировать о том, — продолжил отец Гравей в своей добродушной манере, — как Всемогущий распределил некоторые навыки между полами. Попросту говоря: вязанье, шитье и иное подобное рукоделье — исключительно достижения женщин. Исподнее отцов вечно в состоянии, близком к распаду, однако правила наши запрещают наем женщин, даже на самые грубые работы. Моя собственная нательная рубашка вас бы сейчас повеселила. Вся в дырах.
Джойс, похоже, совершенно растерялся — и смутился.
— Но, отче, разумеется же, монахини могли бы вам помочь — даже, в смысле, в благотворительном порядке.
— Нет-нет, мистер Бёрн, правила наши не позволяют никаких связей в такой вот хозяйственной сфере. Красивые цветы для алтаря — это пожалуйста.
— Но, отче, — вмешался Мик, — не могли бы выпускники иезуитских колледжей помогать в этом деле? Забирать вещи к себе, в смысле. В конце концов у всех у них есть жены и дочери.
— А также матери и сестры, — добавил Джойс.
Отец Гравей задумчиво улыбнулся.
— Общество Иисуса, господа, — это еще и самоуважение.
Все торжественно примолкли.
— Но, небеси, отче, должен же быть способ с этим…
— Если б мы знали, — отметил отец Гравей, — почему пот настолько едок, мы бы, вероятно, чего-то добились. Верьте слову: моя нательная рубашка — гнилье.
Лицо Мика затуманилось отчаянием.
— Так
— Ну, почти все отцы знают, как штопать носки. Отец д’Арбуа, местный француз, совершает героические подступы к исподнему — и один из наших слуг-мальчиков подает немалые надежды. Но, слава богу, есть во всем этом просвет. Отец Ректор очень щедр на обновы. В отношении здоровья отцов он очень внимателен. Сдается мне, он на короткой ноге с приказчиком из «Тодда Бёрнза»{142}.
Джойс, доселе совершенно ошарашенный, теперь облегченно улыбнулся.
— Отец Гравей, — сказал он, — эта хозяйственная незадача, может, и кажется чудовищной, однако меня нисколько не смущает.
— Правда, мистер Бёрн?
Священник уставился на него задумчиво, затем перевел взгляд на Мика.
— Знаете, мистер Бёрн, — сказал он, — ни в коей мере не желаю быть самонадеянным, но, думаю, вы мне подбросили одну мысль. Эта ничтожная неувязка в равной мере имеется и в других наших домах. Не в колледжах по стране, разумеется, — не в Клон-гоузе, Мангрете, Галуэе. Кастелянши и обслуга там есть, но вспомним о доме Манреса в Доллимаунте, о Лойоле в Доннибруке{143}, о замке Ратфарнэм, о Миллтаун-парке. Улавливаете, мистер Бёрн? Исподнее отцов во всех этих учреждениях просто в лоскуты.
Мик озабоченно завозился.
— Мистер Бёрн, отче, — сказал он, — не связан ни с какими кланами прачек или с чем-то еще в этом роде.
Отец Гравей терпеливо улыбнулся.
— Боже упаси, — сказал он мило. — У меня всего лишь возник зародыш мысли, которую я выложу прямиком и в лоб отцу Ректору.
— И что же это за мысль? — спросил Мик.
— Вполне простая. Вот: мистер Бёрн, номинально принятый в нашу обслугу, должен стать во главе починки и восстановления исподнего отцов во всех дублинских жилых заведениях.
— Боже праведный! — задохнулся Мик.
— Чтобы делал сам, что ему под силу, кропотливо обучаясь этому непростому ремеслу, и передавал наше белье девушкам неблагополучного класса, каких привечают у себя добрые монахини Доннибрука и Мерриона, как уж Господь и здравый смысл им управят. Господа… — Отец Гравей безмятежно улыбнулся гостям. — Господа, что скажете?
Мик уставился перед собой, оглоушенный, а Джойс, казалось, неестественно замер в кресле, словно мертвый. Затем послышался его голос, ошалевший, глухой:
— Что это вообще? Я… штопать… иезуитские… подштанники?
Отец Гравей вопросительно переводил взгляд с одного на другого, сам несколько растерянный. Он только что вполне удачно, как ему думалось, разрешил вопрос, который казался им довольно-таки неразрешимым. В сложившихся условиях паралича Мик яростно размышлял. Внезапно он встал.
— Отец Гравей, — сказал он серьезно, — мне сейчас надо уйти, не трудитесь провожать. Мистер Бёрн в мое отсутствие подробно объяснит, какого рода работой он желал бы заняться. Вкратце так: он желает начать изучение вопроса, как ему оказаться рукоположенным в священники… в иезуитские священники, само собой.
Отец Гравей, в свою очередь, едва устоял на ногах.
— Что вы сказали?
Джойс продолжал сидеть, недвижим.
— Что во имя небес вы имеете в виду? — потребовал ответа отец Гравей.
Мик помусолил шляпу и пристроил ее себе на голову.
— Именно то, что сказал, отче. До свиданья, всех благ и вам, и мистеру Бёрну. До свиданья, Джеймз. Увидимся погодя.
С невыразимым облегчением оказался Мик на улице, хоть и в смешанных чувствах — и с затхлым ощущением вины. Он что же, цинично выставил Джойса дураком? Не по своей воле уж точно, но, возможно, было б разумнее оставить рассказ доктора Крюитта о том, что Джойс жив и в Ирландии, без внимания. Умственные неурядицы последнего, вероятно, теперь умножатся, а не рассеются. Кто же знает? В любом случае отныне он в руках, приученных помогать и дарить утешение во множестве его видов: он более не жалостно беспомощен, не подвешен в воздухе. И отныне ярлык «Задача» в голове у Мика можно сменить на «Решено» или даже «Сбыто с рук».
Что оставалось? Визит в гостиницу «Рапс» в Долки, немедля, дабы разобраться с Мэри и наконец захлопнуть эту дверь, из-под которой сквозит.
Шаги его, покуда направлялся он к трамваю, были медленны, а лицо — озабоченно.
Глава 20
Мысли у Мика в голове, казалось, двигались рывками, подобно здоровенному трамваю, который вез его в Долки, но мыслям тем недоставало привычности и предопределенности Старого доброго трамвая.
Его видение происходящего в том, что должно быть продуманной, завершающей вылазкой в его жизни, было несколько раздерганным. Два предыдущих эпизода оказались суровыми, но не вовсе неудовлетворительными: он смягчил угрозу Де Селби, возможно — навсегда, и привел Джеймза Джойса, духовно, в место, где более чем ожидаема некая тень утешения, коего он искал. Даже если выяснится, что он и впрямь не в своем уме, святые отцы за ним присмотрят.
Отчего же тогда быть ему сейчас смутно озабоченным об оставшихся на вечер делах? Они касались в кои-то веки в основном его лично и его будущего. Он попросту скажет Мэри твердо, даже простецки, что на нее у него больше нет времени и что все кончено. Память или, вернее, воспоминания о давно миновавшей нежности — всего лишь сентиментальность, глупая школярская безалаберность: все равно что ходить с нечистым носом. Он теперь взрослый мужчина и вести себя должен соответственно. Впрочем, с чего он решил, что у цистерцианцев была в Дублине обитель? Дурацкий недосмотр, ибо Мик оказывался из-за него в положении человека, готового сим же вечером уйти, однако неведомо куда. А что же мать? Если он оставит работу и подастся в монастырь, как она выживет? Решено: жить будет со своей младшей сестрой, у коей, пусть и не богатой, имелась дочь, а еще она заведовала пансионом.
Превыше всего требовалось спокойствие.
Знание людей и вращение в какой попало компании усложняли и без того вовсе не простую задачу бытия. Может, и есть некоторая правда в презрительной насмешке, что, дескать, монахи и монахини — попросту трусы, сбежавшие от испытаний жизнью, готовы до самой смерти спать, есть, молиться и возиться со всякой ребячески бессмысленной «работой». Ужель монастырь — лишь уловка ради уединения и обособленности, подобно лихорадочному карантинному госпиталю? Нет, это дом самого Господа. Подобные мысли по происхождению своему нечистоплотны. Какой постижимый прок мог он, Мик, извлекать, к примеру, из общения с Хэкеттом? Или, уж раз на то пошло, с Мэри? Первый развивал в нем алкоголизм, вторая — вожделенье. А десяток людей, с какими он якшался по службе? Жалкие, суетные ничтожества, безликие созданья и — что еще хуже — зануды. Может, и окружающие считали занудой его самого? Какая разница? С чего ему тревожиться о том, что там себе думают окружающие? Он будущий траппист, ему предстоит поворотиться спиной к любым удовольствиям, но не так-то просто это дастся, поскольку о том, что можно было б назвать удовольствием, он практически не знал ничего.