Фиона О’Брайан – Дом на берегу счастья (страница 4)
– Вряд ли она захочет меня видеть, Тристан. Я думаю, ей будет веселее в компании ее замечательных друзей, которые так сильно ее любят.
– Бога ради, Полин, она же все-таки
Полин едва не расхохоталась:
– Я так не думаю.
– Ну, послушай, Полин… Ей уже семьдесят шесть. Она не вечна. И она будет очень рада хотя бы получить от тебя весточку. Поверь мне, я знаю.
– Скажи уж сразу: это
Ответа не последовало, и Полин поняла, что братец сейчас закатывает глаза и сдерживается, чтобы не выругаться. Подумав, Полин вынуждена была признать, что ей уже не пятнадцать лет и что со сложившейся ситуацией в любом случае придется что-то делать. К тому же ей не хотелось ссориться с единственным братом. Тристан ведь ни в чем не виноват.
– Хорошо, я подумаю, – сказала она. – Ее ведь пока не выписали из больницы?
– Нет… Хирург сказал, что она должна побыть там еще недельку или около того.
Полин услышала в его голосе облегчение и поняла, что он очень устал. А ведь ей следовало бы помнить, что у него тоже есть свои заботы. Его карьера так и не желала идти в гору, и, возможно, он уже начал подозревать, что вовсе не является тем золотым мальчиком, каким его видела Эвелин.
– Дай мне несколько дней на размышление, – попросила Полин.
Она положила телефон на стол и только тогда заметила, что стерла пальцы на другой руке до крови.
Глава 3
– Что ж, – без лишних слов объявила Труф, они созвонились на другой день после разговора с Тристаном, – на следующей неделе я совершенно свободна. Я уже заказала нам на выходные номер в шикарном отеле в Оксфордшире, и мы поедем туда вместе. Нам нужно наверстать упущенное. Ну, и заодно можешь считать, что это мой запоздалый подарок тебе на день рождения.
– Я уже получила от тебя подарок на день рождения, Тру, – сказала Полин, глядя на чудесную цветочную композицию, которую ей прислала дочь.
Эта композиция занимала почти всю комнату. Квартирка у Полин была, прямо скажем, крошечная, зато все-таки ее собственная. И к тому же в модной части района. Полин обожала смотреть из своего окна на крыши домов в лучах утреннего или вечернего солнца и размышлять о жизни. А еще это зрелище почему-то наводило ее на мысли о Мэри Поппинс.
– Значит, будет еще один. Ты заслужила, – сказала Труф, и Полин уловила в ее голосе усмешку. – Возьмешь выходной на пятницу и на понедельник, и все.
Да что же это такое! Сначала брат, а теперь и дочь решили, что она может так просто взять и попросить отгул!
– Я не могу просто взять и уйти, когда мне вздумается. Сначала надо договориться с Шейлой, – объяснила Полин и нахмурилась, вспомнив, что накануне уже оформляла в женском приюте, где работала, отпуск по семейным обстоятельствам.
Тристан написал ей, что Эвелин выпишут на следующей неделе. Полин все никак не могла прийти в себя – видимо, это был признак того, что она находится на стадии отрицания. Подумать только! После тридцати лет разлуки с матерью она вынуждена снова вернуться к ней в Дублин.
– Придется уладить этот вопрос на работе, – вздохнула Полин и поспешно добавила: – Но это просто замечательная идея. Спасибо, Тру.
Шейла, начальница Полин, настояла, чтобы та взяла отпуск на подольше:
– Конечно, поезжай, Полин! Ты ведь никогда не брала отпусков. И тебе будет в радость провести время с Тру. Тем более учитывая все обстоятельства…
Шейла прекрасно знала, как Полин тяготит мысль о предстоящей поездке в Дублин.
И вот теперь Полин сидела в мягком халате на краю бассейна с подогревом, любовалась недавно накрашенными ногтями на руках и ногах и наблюдала, как ее дочь без особых усилий рассекает туда-сюда по воде.
Потом они пили чай – изысканный и очень вкусный. К чаю им подали самые маленькие и самые нежные сэндвичи, которые Полин когда-либо видела, и булочки-сконы со сливками и джемом, которые так и таяли во рту. А после этого они вернулись в свой номер, чтобы немного отдохнуть перед ужином.
– У меня просто глаза слипаются, – пожаловалась Полин и улыбнулась дочери.
Та, облокотившись на подушки, лежала на соседней кровати и смотрела в свой ноутбук.
– Ну и не мучайся. Ты же на отдыхе, помнишь?
– Кто бы говорил, – нахмурилась Полин. – Мы же договаривались: никакой работы. Помнишь?
– Так я и не работаю. Просто проверяю почту.
Полин, с одной стороны, ужасно гордилась своей дочерью, а с другой – ужасно за нее переживала. По мнению Полин, Труф слишком много работала и сейчас выглядела еще более уставшей, чем в их прошлую встречу.
Труф всегда отличалась целеустремленностью и, казалось, играючи сдавала экзамены и получала стипендии. Только Полин знала, как усердно училась и работала ее дочь, чтобы так стремительно взлететь по карьерной лестнице. Она окончила юридический факультет в Оксфорде с двойной степенью, выучилась на барристера [5], прошла стажировку в престижном учреждении и стала самым молодым практикующим барристером того года, более того, весьма успешным практикующим барристером. Труф представляла интересы жертв сексуального насилия, а также женщин, которые подвергались домогательствам или харрасменту на рабочем месте. Ее репутация и профессиональные навыки повергали в трепет юристов, которым приходилось выступать против нее.
Полин не отрывала внимательного взгляда от уткнувшейся в ноутбук дочери. В который раз она поражалась, как силы природы и удачная наследственность сумели сотворить такое прекрасное создание.
Она вспомнила, как тогда, в роддоме, впервые взяла Труф на руки и заглянула в большие темные глаза, которые, казалось, видели мать насквозь, такие умные и такие невозмутимые. Все девять месяцев она изводила Тони тем, что выбирала дочери подходящее имя, но стоило ей наконец увидеть ее, как эти месяцы мгновенно превратились в ничто. Именно тогда она и решила дать ей имя, которое означает «Правда». А позже назвала ее в честь Соджорнер Труф, известной аболиционистки и феминистки; впоследствии Полин решила, что подсознательно именно о ней и подумала в тот день.
Было и еще кое-что. Чем дольше Полин вглядывалась в свою удивительную, восхитительную доченьку, тем больше в глубине ее души росло одно страстное желание: чтобы та никогда не оказалась запятнана теми лживыми манипуляциями, которыми Полин в свое время затравила ее собственная мать.
Вот почему она дала дочери именно такое имя. Это произошло так внезапно и казалось таким очевидным, что все прочее было уже не важно…
…Наступил вечер. Полин сидела в столовой, потягивала красное вино из бокала и ждала, когда появится Труф – та задержалась, чтобы ответить на какой-то звонок.
«Вот интересно, – думала она, разглядывая людей за соседними столами, – для них обычное дело ужинать в таких залах, с огромными окнами, широкими портьерами, зеркалами в узорных рамах и в окружении множества услужливых официантов – или для них вся эта роскошь тоже в новинку, как и для меня?»
Какое-то время она рассеянно теребила лежащие без дела столовые приборы и накрахмаленную салфетку, но затем опомнилась и велела себе сидеть спокойно. Она так привыкла все поправлять, расправлять и выправлять, что просто не могла сидеть и смотреть, как ей прислуживают другие. Поначалу она даже забеспокоилась, не слишком ли это бросается в глаза, но, быстро оглядев зал, поняла, что никто в ее сторону даже не смотрит. Напротив, всех гораздо больше интересовало совсем иное зрелище.
В главные двери, придерживаемые двумя сотрудниками, вошла Труф, одетая в кроссовки «Конверс», узкие джинсы и длинную белую шелковую рубашку.
Полин глядела на дочь так, будто видела ее впервые в жизни. Неудивительно, что все взгляды в зале были прикованы именно к ней. Труф унаследовала отцовский рост в пять футов десять дюймов [6], его легкую изящную походку, его оливковую кожу, темные волосы, пронзительные глаза в обрамлении удивительно густых ресниц и от природы пышные, выразительные брови. Ее нос с крохотной горбинкой – она появилась после того, как однажды в детстве Труф выпала из коляски, – слегка загибался книзу, но при этом прекрасно гармонировал с довольно большим ртом. Увидев мать, Труф улыбнулась, обнажив идеально ровные белые зубы.
В ней явно что-то изменилось за тот месяц с небольшим, который прошел с их последней встречи, но Полин никак не могла понять что именно. Ее волосы были такими же длинными, как и раньше, разве что стали чуть гуще. Но вот в лице у нее появилось что-то настороженное, и казалось, она была слегка на взводе.
– Это был папа. Никак не хотел класть трубку, – выпалила Труф, переводя дыхание.
Шесть лет назад Труф и ее отец Тони возобновили общение и с тех пор время от времени связывались. Они общались редко, но довольно тепло и, насколько знала Полин, исключительно дистанционно.
– Ну и как он? – спросила Полин как можно бесстрастнее. Именно этот тон она всегда выбирала для разговоров о бывшем партнере.
– По-прежнему со своей шлюшкой-немкой, – пожала плечами Труф.
Любовные похождения Тони – он менял женщин как перчатки – Полин воспринимала либо с усмешкой, либо с недоверием в зависимости от настроения. Тони был человек без царя в голове, совсем как она сама в юности (подумать только, когда-то она с удовольствием занималась сквоттингом!), поэтому неудивительно, что их отношения продлились всего ничего. Тони вполне устраивала жизнь безработного музыканта, и искать нормальную работу он не желал категорически. Вероятно, все те многочисленные женщины, которые были после Полин, поначалу точно так же подпадали под очарование Тони, а потом кто-то из них – либо они, либо он – не выдерживал, и семейная лодка разбивалась о быт.