Филлис Джеймс – Ухищрения и вожделения (страница 68)

Минут десять спустя Рикардс поднялся с кресла и сказал, что пора собираться домой. Дэлглиш проводил его до машины. Тучи стояли низко, земля и небо погрузились во тьму, скрывшую все вокруг. В этой тьме холодно сверкающие огни электростанции, казалось, придвинулись еще ближе, а над морем простерлось бледно-голубое сияние, будто слабое подобие нового, только что открытого Млечного Пути. В черноте ночи даже звук шагов по затвердевшей земле казался незнакомым, дезориентирующим, так что оба они на несколько секунд приостановились, как будто те десять метров, что отделяли их от машины, поблескивавшей в полосе света из открытой двери, словно космический корабль, могли стать опаснейшим путешествием по какой-то нереальной, непрочной поверхности. Высоко над ними поблескивали мельничные крылья, белые, затихшие, исполненные скрытой мощи. Дэлглишу на миг примерещилось, что они начинают потихоньку вращаться.

Рикардс сказал:

— Мыс этот полон контрастов. Сегодня утром я уехал от Паско и постоял на краю песчаного обрыва. Посмотрел на юг. Ничего. Только заброшенная рыбацкая лачуга, свернутый в бухту канат, ящик вверх дном да это мрачное море. Так оно все, наверное, и выглядело лет эдак тыщу назад. А потом я обернулся, посмотрел на север и увидел эту чертову махину, электростанцию эту. Вон она, сверкает себе. А я гляжу на нее, стоя в тени мельницы. Кстати, работает она? Мельница то есть?

— Работает, — ответил Дэлглиш. — Так мне сказали. Крылья вращаются. Но она не мелет. Старые жернова лежат в самом низу. Иногда у меня появляется желание посмотреть, как крылья начнут потихоньку вращаться. Но я это желание подавляю. Не уверен, что, раз запустив, смогу их потом остановить. Мало удовольствия всю ночь слышать, как они скрипят.

Они подошли к машине, но Рикардс медлил, положив руку на дверцу. Казалось, ему не хочется садиться за руль.

— Долгий путь пролег между мельницей и этой АЭС, верно? — произнес он. — Каков он? Шесть километров скалистой земли и триста лет прогресса? А как вспомню про те два трупа в морге, так и задумаюсь: а в чем он, прогресс-то? Мой отец сказал бы, мол, все дело в первородном грехе. Он был проповедник, нерукоположенный, без сана. Все у него было разложено по полочкам.

«У моего тоже, собственно говоря», — подумал Дэлглиш. И сказал:

— Счастливый человек ваш отец.

Они помолчали. В доме зазвонил телефон. Настойчивый звон был хорошо слышен в открытую дверь. Дэлглиш сказал Рикардсу:

— Вы лучше задержитесь, могут звонить вам.

Так оно и было. В трубке раздался голос Олифанта, интересовавшегося, не здесь ли главный инспектор Рикардс. Дома его нет, а телефон Дэлглиша — один из оставленных им номеров.

Разговор был коротким. Менее чем через минуту Рикардс снова подошел к раскрытой двери, где ждал его Дэлглиш. Легкая меланхолия последних нескольких минут покинула его, и он снова двигался быстро и решительно.

— Это могло и до завтра подождать, но Олифант хотел, чтобы я был в курсе. Может, это и будет то самое открытие, которое нам так необходимо. Звонили из лаборатории. Они там, видно, работают над этим делом без продыху. Я думаю, Олифант говорил вам, что мы нашли след.

— Да, он упомянул об этом. На правой стороне тропы, на мягком песке. Деталей он никаких не приводил.

А сам Дэлглиш, скрупулезно соблюдающий правило — не обсуждать расследуемое дело с младшим по чину полицейским в отсутствие Рикардса, — не стал допытываться.

— Мы только что получили подтверждение. Отпечаток подошвы: кроссовка фирмы «Бамбл». Правая нога. Размер сорок третий. Рельеф на подошвах у них, по-видимому, один и тот же, только у них такой, а на заднике каждой кроссовки изображена желтая пчела. Вы наверняка видели такие.

Дэлглиш молчал, и Рикардс, взглянув на него, воскликнул:

— Ради Бога, мистер Дэлглиш, только не говорите, что у вас есть такие! Без этого осложнения мне очень хотелось бы обойтись!

— Нет, у меня таких нет. «Бамблы» — для меня слишком уж модная обувь. Но я совсем недавно видел такие кроссовки здесь, на мысу.

— У кого на ногах?

— Они были не на ногах. — Он с минуту подумал, потом сказал: — Вот, вспомнил. В прошлую среду утром, на следующий день после приезда, я взял кое-что из вещей моей тетушки — одежду и две пары туфель — и отнес в старый пасторский дом для благотворительной распродажи. Они поставили два сундука в старой кладовке, где все, кто хочет, могут оставлять ненужные вещи. Дверь черного хода была открыта, как всегда в светлое время дня, так что я даже и стучать не стал. Среди другой обуви была и пара кроссовок «Бамбл». Или, чтоб быть более точным, я заметил задник одной из кроссовок. Думаю, там была и вторая, но я ее не видел.

— В сундуке? На самом верху?

— Нет, примерно на треть в глубину. Кажется, они были в прозрачном полиэтиленовом мешке. Как я уже сказал, всей пары я не видел, но заметил один задник с этой самой желтой пчелой. Может, это кроссовки Тоби Гледхилла. Лессингэм упоминал мельком, что Тоби был в кроссовках, когда покончил с собой.

— И вы их там оставили, мистер Дэлглиш? Вы понимаете важность того, что вы сказали?

— Да, я понимаю важность того, что я сказал, — да, я оставил кроссовку там, где увидел. Я пришел, чтобы оставить вещи для распродажи, а не красть их.

— Если там была целая пара, — сказал Рикардс, — а здравый смысл подсказывает, что была, кто угодно мог ее взять. И если их теперь в сундуке нет, то, значит, кто-то их и в самом деле взял. — Он взглянул на светящийся циферблат часов и произнес: — Одиннадцать сорок пять. Как вы думаете, когда миссис Деннисон ложится спать?

Дэлглиш решительно ответил:

— Думаю, значительно раньше этого времени. И вряд ли она отправляется спать, не заперев дверь черного хода. Так что, если кто-то и забрал кроссовки и их там нет теперь, никто не сможет вернуть их на место сегодня ночью.

Они подошли к машине. Рикардс, взявшись за ручку дверцы, молчал, вглядывался во тьму, что-то обдумывая. Его тщательно сдерживаемое, не высказанное словами волнение было таким ощутимым, как если бы он въявь бил кулаками по капоту машины. Наконец он отпер дверцу и скользнул внутрь. Свет фар пронизал ночную тьму — казалось, включились мощные прожекторы.

Когда Рикардс опустил стекло, чтобы попрощаться, Дэлглиш сказал:

— Наверное, мне следует упомянуть кое о чем в связи с Мэг Деннисон. Не знаю, помните ли вы, что она — та самая учительница, вокруг которой в Центральном Лондоне разгорелся скандал из-за расовых проблем. Мне думается, с нее хватило допросов. Так что разговаривать с ней вам будет не очень-то легко.

Он тщательно продумал, что и как скажет, понимая, что это может оказаться ошибкой. Это и было ошибкой. Предостережение, несмотря на всю ту осторожность, с какой было высказано, разожгло скрытый антагонизм, который Дэлглиш с внутренней неловкостью ощущал всякий раз, когда ему приходилось иметь дело с Рикардсом.

— На самом деле, мистер Дэлглиш, вы хотите сказать, что это может быть не очень-то легко для нее, — ответил Рикардс. — Я уже разговаривал с этой дамой, и я знаю кое-что о ее прошлом. Ей понадобилось все ее мужество, чтобы отстоять свои принципы. Кто-то мог бы сказать — все ее упрямство. Женщина, способная на такой поступок, может отважиться на что угодно. А вы так не считаете?

Глава 4

Дэлглиш смотрел, как удаляются огни машины, до тех пор, пока Рикардс не свернул направо по прибрежной дороге. Потом запер дверь и, прежде чем лечь в постель, принялся за в общем-то ненужную уборку. Перебирая в уме события сегодняшнего вечера, он признался себе, что ему вовсе не хотелось в разговоре с Рикардсом распространяться о своем посещении Ларксокенской АЭС в пятницу утром. Он был не вполне откровенен, говоря о своих впечатлениях, возможно, потому, что его реакции были гораздо более сложными, а сама станция произвела на него гораздо более сильное впечатление, чем он ожидал. Его просили приехать в 8.45, поскольку Мэар хотел провести Дэлглиша по станции лично, а самому ему нужно было ехать в Лондон, на деловой завтрак. Как только они встретились, Мэар спросил:

— Что вы знаете о ядерной энергии?

— Очень мало. Может быть, проще всего предположить, что я ничего не знаю.

— В таком случае лучше всего начать с обычной преамбулы об источниках радиации, о том, что имеется в виду под ядерной энергией, об энергии ядра, энергии атома, прежде чем мы начнем экскурсию по станции. Я просил Майлза Лессингэма — он руководит операционным отделом — пройти по станции вместе с нами.

За этим последовали два совершенно необычных часа. Дэлглиш под руководством двух своих наставников был облачен в защитную одежду, потом разоблачен, проверен па радиоактивность, погружен в почти непрерывный поток информации, фактов и цифр. Было ясно, даже на взгляд человека, явившегося на станцию со стороны, что работа здесь ведется чрезвычайно эффективно, что станцией руководят высококомпетентные и пользующиеся заслуженным уважением люди. Алекс Мэар, сопровождавший Дэлглиша, по всей видимости, для того чтобы подчеркнуть его статус почетного гостя, ни на минуту не оставался безучастным. Он спокойно наблюдал за происходящим, не вмешиваясь, но именно он руководил экскурсией. Сотрудники, с которыми Дэлглиша знакомили, произвели на него впечатление людей, глубоко преданных делу. Они терпеливо объясняли ему, чем именно они заняты, на языке, вполне доступном неспециалисту, обладающему некоторым интеллектом. За их профессиональной выучкой Дэлглиш чувствовал приверженность ядерной энергии, увлеченность, едва сдерживаемый энтузиазм, а в некоторых случаях даже настороженность, естественную, если принимать в расчет неоднозначность отношения широкой публики к ядерной энергии. Когда один из инженеров сказал ему: «Это опасная техника, но она нам необходима и мы умеем ею управлять», Дэлглиш услышал в его словах не высокомерие научного знания, но преклонение перед стихией, которой овладел человек, чуть ли не то чувство любви-ненависти, какое моряк питает к морю, своему естественному обиталищу и вызывающему уважение врагу. Если экскурсия по станции имела целью вселить определенную уверенность, то ее можно было считать до какой-то степени успешной. Если ядерная энергия и может оставаться безопасной в чьих-то руках, то уж в этих — наверняка. Но насколько безопасной остается она, и надолго ли?