Филлис Джеймс – Убийство в теологическом колледже (страница 6)

Наконец-то он возвращается. Когда-то на побережье Восточной Англии жила его тетя – сначала в маленьком домике, а затем на перестроенной мельнице, и, навещая ее, он легко мог заехать в колледж Святого Ансельма. Может, он интуитивно не хотел разочароваться, понимая в душе, что в любимое место всегда возвращаешься отягощенный печальным осознанием прожитых лет? А сейчас он возвратится как посторонний. Когда он приезжал в колледж в последний раз, там служил отец Мартин; впрочем, ему уже лет восемьдесят, наверняка давно на пенсии. Он привезет в Святой Ансельм лишь неразделенные воспоминания. Приедет как незваный гость, как офицер полиции, чтобы вновь открыть дело, имея на то лишь слабое основание, дело, которое, скорее всего, принесет персоналу Святого Ансельма несчастье, поставит их в затруднительное положение, дело, которое служители колледжа надеялись оставить в прошлом. Но он все-таки возвращался и, сам того не ожидая, вдруг обрадовался подобной перспективе.

Он прошел, даже не заметив, эти формальные полмили между Бродвеем и Парламентской площадью, а перед мысленным взором разворачивался иной, куда более мирный пейзаж: рыхлые песчаные утесы, осыпающиеся на изрытый дождем пляж, дубовые волнорезы, наполовину разрушенные многолетними приливами и отливами, но все еще не поддающиеся натиску моря, гравийная дорога, когда-то пробегавшая в миле от берега, а теперь проходящая в опасной близости от края утесов. И, конечно, сам колледж Святого Ансельма, две потрескавшиеся башни эпохи Тюдоров, обрамляющие передний двор, дубовая дверь, обитая железом, и в задней части большого кирпично-каменного особняка в викторианском стиле изящные крытые галереи, окружавшие западный двор: северная вела прямо к средневековой церкви. Для защиты от ветра, который не покидал эти берега, студенты носили сутаны и коричневые шерстяные плащи с капюшонами. Дэлглиш воскресил в памяти, как, облаченные для вечерни в стихари, они сидели в церкви, вдохнул благоухающий ладаном воздух, увидел алтарь, на котором свечей было больше, чем его отец – англиканский священник – посчитал бы пристойным, а над алтарем – картину Рогира ван дер Вейдена, изображавшую Святое семейство. Интересно, она еще там? И осталось ли в колледже более тайное, более загадочное и более ревностно охраняемое имущество – спрятанный древний папирус Ансельма?

Он лишь трижды провел летние каникулы в колледже. Отец как-то поменялся приходами со священником из бедного района, чтобы дать тому возможность сменить обстановку и ритм жизни. Родители Дэлглиша не горели желанием замуровывать ребенка в промышленном городе на большую часть летних каникул и предложили пожить в доме приходского священника вместе с новоселами. Однако новость о том, что у преподобного Кутберта Симпсона и его жены четверо детей в возрасте до восьми лет, в том числе семилетние близнецы, мгновенно отбила у него охоту остаться. Несмотря на юный возраст – а Адаму на тот момент стукнуло четырнадцать, – в дни долгих каникул ему хотелось побыть одному. Поэтому мальчик согласился принять приглашение директора колледжа Святого Ансельма, хотя, по мнению матери (о котором он знал и потому испытывал неловкость), он мог бы проявить бо́льшую щедрость души и помочь с близнецами.

Колледж наполовину пустовал, осталась лишь парочка студентов-иностранцев, которые, стараясь наряду со священниками порадовать мальчика, расставляли воротца для крикета на участке со специально скошенной травой за церковью и не покладая рук подавали ему мяч. Еда, по воспоминаниям, была несоизмеримо лучше, чем в школе, и, более того, лучше, чем дома, а гостевые комнаты, хотя из них не было видно моря, пришлись ему по вкусу. Но больше всего доставляли удовольствие уединенные прогулки на юг к озеру или на север к Лоустофту, возможность в любое время пользоваться библиотекой, царящая, но не довлеющая тишина и уверенность в том, что и завтра его свободу никто не станет оспаривать.

А потом, во время вторых каникул, 3 августа, появилась Сэди.

Как-то раз отец Мартин сказал:

– Адам, к миссис Миллсон приезжает погостить внучка. Примерно твоя ровесница. Может, вы подружитесь.

Миссис Миллсон работала кухаркой, хотя ей было за шестьдесят и она давно вышла на пенсию. С Сэди они и правда подружились. Это была худенькая пятнадцатилетняя девчонка с густыми пшеничными волосами, свисающими по обе стороны узкого лица, и с маленькими глазками поразительного цвета – серого с зеленцой, которые при первой встрече уставились на него с обидной проницательностью. Ей, похоже, нравилось с ним гулять, изредка перебрасываясь словечком, иногда подбирая камушек, чтобы зашвырнуть его в море, или вдруг решительно поддать ходу, а потом развернуться и поджидать его, почти как щенок, играющий с мячиком.

Дэлглиш вспомнил, что как-то раз после шторма, когда небо уже прояснилось, но ветер еще не стих, большие волны обрушивались на берег с такой безудержной силой, как и в темноте накануне ночью. Спрятавшись за волнорезом, они сидели рядышком и пили лимонад, передавая друг другу бутылку. Он написал ей стихотворение, которое, насколько он помнил, вылилось больше в подражание Элиоту, нежели в попытку отдать дань истинному чувству. Она читала, нахмурившись, из-за чего ее и без того маленькие глаза были совсем не видны.

– Это ты написал?

– Да, я. Для тебя. Это стихотворение.

– Не похоже. Оно не в рифму. Один мальчик из нашего класса – Билли Прайс – пишет стихи. Всегда в рифму.

– Стихи бывают разные! – возмутился он.

– И что? Если это стихотворение, то слова в конце строки должны рифмоваться. Так говорит Билли Прайс.

Позже он поверил, что Билли Прайс говорил дело. Но в тот момент он вскочил, порвал листок на мелкие клочки и бросил их на мокрый песок, а потом смотрел, как очередная накатившая волна засасывает их в забвение. Вот тебе и хваленая сила поэзии!.. Однако женская головка Сэди, стремясь достичь поставленной природой цели, задумала менее изысканную, но более атавистическую шалость.

– Спорим, ты не прыгнешь с этого волнореза. Духу не хватит, – стала подначивать она.

Билли Прайс уж точно сиганул бы с волнореза, мало того что писал стихи, в которых концы каждой строки рифмуются… Ни слова не говоря, юный Дэлглиш встал и сорвал с себя рубашку. В одних шортах цвета хаки побалансировал на волнорезе, замер, без труда прошел по скользким водорослям до конца и нырнул вниз головой в бурлящее море. Оказалось мельче, чем он думал, и он ободрал ладони о камни. Даже в августе Северное море было холодным, но шок от переохлаждения длился недолго. Он будто попал во власть некой неудержимой силы, и чьи-то сильные руки держали его за плечи, увлекая все дальше от берега и толкая под воду. Он барахтался, пытаясь двигать руками и ногами, как вдруг перед ним, заслонив берег, выросла стена воды, а затем обрушилась сверху. Его отбросило назад, потом швырнуло вверх, навстречу дневному свету. Он направился к волнорезу, но тот с каждой секундой становился все дальше. Он видел, как Сэди стоит на краю, размахивая руками, а ее волосы развеваются на ветру. Она что-то кричала, только он ничего не слышал, все заглушала барабанная дробь в ушах. Он собрался с силами, подождал, когда волна покатится вперед, немного поддался ей, отчаянно стараясь удержаться на гребне, однако в обратной волне потерял те несколько футов, которые отыграл.

Он уговаривал себя не паниковать, разумно расходовать силы, использовать любое движение воды вперед. Наконец шаг за шагом – каждый рывок давался с огромным трудом – он добрался до цели и, задыхаясь, ухватился за край волнореза. Несколько минут не мог двигаться… Сэди протянула руку и помогла взобраться наверх.

Они сели рядышком на кучу камней, она молча сняла платье и стала вытирать ему спину. Потом, так же без слов, протянула рубашку. Он вспомнил, что тогда вид ее тела – маленькая острая грудь и розовые нежные соски – вызвал не желание, а несколько иную эмоцию: смесь симпатии и жалости.

– Не хочешь пойти к озеру? Я знаю потайное местечко, – сказала Сэди.

Озеро раскинулось там же: отделенная от живого моря галечной насыпью полоса темной стоячей воды, маслянистая поверхность которой намекала на бездонные глубины. Застойное озеро и соленое море почти никогда не пересекали этот зыбкий барьер, разве что во время сильнейших штормов. На краю прилива, словно тотемные столбы давным-давно вымершей цивилизации, чернели стволы окаменелых деревьев. Озеро служило пристанищем для морских птиц, среди деревьев и кустов прятались деревянные укрытия, но лишь самые страстные любители природы пробирались к этим темным и мрачным водам.

Под секретным местечком Сэди имела в виду деревянный остов потерпевшего крушение судна, наполовину торчащий из песка на отмели между морем и озером. Вниз в каюту, где они провели остаток этого дня, равно как и все последующие, вели несколько подгнивших ступенек. Свет проникал внутрь только через щели в досках, и ребята смеялись оттого, что тела были словно разлинованы, и водили по этим полоскам пальцами. Он читал, писал или молча сидел, облокотившись на изогнутую стену каюты, а Сэди навязывала их крошечному мирку свою рациональную, хотя несколько странную, любовь к уюту. Еда, приготовленная для пикника ее бабушкой, тщательно раскладывалась на плоских камнях, потом чинно передавалась ему и съедалась только по ее разрешению. Они наливали в банки из-под варенья озерную воду и ставили туда камышинки, злаковые и еще какие-то растения с листьями словно из резины, которые рвали в расщелинах утесов. Вместе рыскали по пляжу в поисках камушков с дырочками, которые Сэди нанизывала на веревку, создавая ожерелье, украшающее стену каюты.