Филлис Джеймс – Убийство в теологическом колледже (страница 36)

– Вот вы возвратились домой после того, как навещали своих прихожан. Сразу после пяти, по вашим словам. И что именно вы сделали, сэр?

– Я уже объяснял, сержант. Поднялся в спальню посмотреть, спит ли моя жена.

– Когда вы открыли дверь, лампа была включена?

– Нет, выключена. Шторы были почти полностью задернуты, и комната была в полутьме.

– Вы приближались к телу?

– Я уже объяснял, сержант. Я просто заглянул, увидел, что жена еще в кровати, и предположил, что она спит.

– А спать она пошла… напомните, когда это случилось?

– В обед. Где-то около половины первого. Она сказала, что не голодна и хочет пойти прилечь.

– А вам не показалось странным, что она проспала больше пяти часов?

– Нет, не показалось. Она говорила, что устала. Моя жена часто спала днем.

– А вам не пришло в голову, что ей нездоровится? Не пришло в голову подойти к кровати и посмотреть, все ли с ней в порядке? Не подумали, что ей, возможно, нужен доктор?

– Я уже объяснял – и устал это повторять, – я думал, что она спит.

– Вы заметили на столике две бутылки, вино и растворимый аспирин?

– Бутылку вина я видел. И предположил, что жена пила.

– Она взяла вино, когда поднималась наверх?

– Нет. Наверное, она спустилась за ним, когда я уже ушел из дома.

– И взяла его с собой в кровать?

– Видимо, так. В доме ведь больше никого не было. Конечно, она взяла его с собой в кровать. А как еще бутылка могла оказаться на столике?

– В этом-то и проблема, сэр. Понимаете, на бутылке нет никаких отпечатков. Вы можете это как-то объяснить?

– Естественно, не могу. Подозреваю, что она их стерла. Под подушкой лежал платок.

– Который вы смогли разглядеть, хотя не смогли увидеть перевернутый флакон?

– Я увидел его позже, когда нашел тело.

Расспросы на этом не закончились. Джарвуд возвращался снова и снова, иногда с молодым констеблем в форме, иногда один. Крэмптона бросало в дрожь от любого звонка в дверь, и он едва мог заставить себя выглянуть в окно, если видел, как по тропинке к дому решительно направляется фигура в сером пальто. Вопросы всегда были одни и те же, а ответы перестали убеждать даже его самого.

Уже по завершении следствия, когда вынесли ожидаемый вердикт о самоубийстве, травля продолжалась. За несколько недель до этого Барбару кремировали. От нее ничего не осталось, лишь пара горсток пепла, которые похоронили в углу церковного кладбища. А Джарвуд все не унимался. Никогда еще возмездие не принимало столь непривлекательную форму. Джарвуд выглядел как продавец-разносчик, очень упорный, привыкший к отказам, от которого неудачей разило, словно дурным запахом изо рта. Он был хрупкого телосложения, с землистым цветом лица, высоким костлявым лбом и темными пронырливыми глазами, а ростом наверняка едва дотягивал до полицейского норматива.

На допросе он редко смотрел прямо на Крэмптона, а сосредоточивал внимание где-то посредине, словно общался с посредником. Говорил всегда монотонным голосом, а его молчание между вопросами сочилось угрозой, которая, казалось, распространялась не только на жертву. Он редко предупреждал, что зайдет, но словно всегда знал, когда Крэмптон был дома, и с покорной настойчивостью ждал у парадной двери, пока его без слов не впускали.

На вступления он не разменивался и сразу переходил к настойчивым расспросам.

– Сэр, вы считали свой брак счастливым?

Такая наглость ввела Крэмптона в ступор, а отвечая, священник едва узнал свой искаженный голос:

– Я допускаю, что полиция в состоянии классифицировать любые отношения, даже самые священные. Вам следует выдавать анкету. Сэкономите время. Поставьте галочку в нужном месте: «очень счастливый», «счастливый», «слегка несчастливый», «несчастливый», «очень несчастливый», «убийственный».

Повисло молчание, а потом Джарвуд спросил:

– И где бы вы поставили галочку?

В конечном счете Крэмптон подал официальную жалобу старшему констеблю, и визиты прекратились. Следствие признало, что сержант Джарвуд превысил свои полномочия, в частности, тем, что приезжал один и занимался расследованием, санкций на которое никто не давал. В памяти Крэмптона этот человек остался темной, обвиняющей личностью. Ни время, ни новый приход, ни назначение на пост архидьякона, ни второй брак – ничто не могло смягчить тот нестерпимый гнев, который охватывал священника каждый раз, когда он думал о Джарвуде.

И вот сегодня этот человек объявился вновь. Крэмп-тон не мог вспомнить, что именно они наговорили друг другу, но осознавал, что излил собственное возмущение и обиду в потоке разгневанных ругательств.

С тех пор как умерла Барбара, он молился, сначала постоянно, затем периодически, прося прощения за свои грехи: раздражительность, нетерпение, нехватку любви, неумение понять и простить. Но он никогда не позволял другому греху – желанию, чтобы она умерла, – укорениться в своей голове. И получил отпущение за меньший грех – небрежность, когда, незадолго до начала следствия, встретился с терапевтом Барбары.

– Меня волнует лишь одно. Если бы я понял, когда пришел домой, что Барбара не спит, что она впала в кому, и вызвал «скорую»… Это бы что-то изменило?

И получил ответ, который отпускал все грехи:

– Учитывая, сколько она выпила и сколько таблеток приняла, нет.

Но почему именно здесь он вспомнил все свои ошибки, большие и малые? Он знал, что жена могла умереть. И надеялся, что она умрет. В глазах своего Бога, естественно, он был так же виновен в убийстве, как если бы сам растворил эти таблетки и влил смесь ей в горло, как если бы поднес бокал вина к ее губам. Как он мог служить другим людям, отпускать грехи, когда не признавал свой собственный? Как он мог сегодня выступать перед паствой, если в его душе такая чернота?

Он вытянул руку и включил прикроватный светильник. Комната наполнилась более ярким сиянием, чем тот приглушенный свет, под которым он читал вечерний отрывок из Библии. Он встал с кровати и опустился на колени, спрятав лицо в ладони. Необходимости искать нужные слова не было. Они пришли к нему естественным образом, а вместе с ними пришло обещание прощения и мира.

– Боже, будь милостив ко мне, грешному.

Пока он стоял на коленях, на прикроватном столике зазвонил мобильный телефон, нарушив тишину неуместно бодрой мелодией. Этот звук прозвучал столь неожиданно, столь не к месту, что секунд пять архидьякон не мог его опознать. Затем он неуклюже поднялся на ноги и протянул руку, чтобы ответить.

Еще не было и пяти тридцати, как отец Мартин проснулся от собственного крика ужаса. Он подскочил в кровати и сел, застыв словно кукла, безумным взглядом уставившись в темноту. Капли пота стекали со лба и жгли глаза. Священник вытер лоб и почувствовал натянутую, ледяную кожу, словно он уже умер и окоченел. Постепенно, по мере того как отступал страх кошмара, комната приобретала очертания. Серые фигуры, более воображаемые, чем видимые, всплывали из темноты и становились привычно знакомыми: стул, комод, изножье кровати, контур рамы для картины. Шторы на четырех круглых окнах были задернуты, но из восточного он видел тонкую полоску слабого света, которая даже в самую темную ночь зависала над морем. Он знал, что начался шторм. Ветер крепчал весь вечер, а к тому времени, как священник собрался спать, завывал вокруг башни словно привидение-плакальщица. Но теперь установилось временное затишье – более зловещее, чем долгожданное, – и, застыв на кровати, он прислушивался к этой тишине. Никто не шел по лестнице, никто никого не звал.

Когда два года назад его стали мучить кошмары, он попросил, чтобы ему выделили эту маленькую круглую комнатку в южной башне, объяснив, что ему нравится вид моря и берега, а также тишина и уединение. Карабкаться по ступенькам вверх было очень утомительно, но по крайней мере он мог надеяться, что никто не услышит его ночных криков. Но отец Себастьян все равно догадался, в чем дело, или почти догадался. Отец Мартин помнил тот короткий разговор, который состоялся как-то раз после воскресной обедни.

– Вы хорошо спите, отец? – поинтересовался директор.

– Достаточно, спасибо.

– Если вас мучают кошмары, я так понимаю, этому можно помочь. Не настаиваю на психологической консультации, во всяком случае, не в общепринятом смысле, но иногда лучше поговорить о прошлом с тем, кто пережил то же самое. Говорят, помогает.

Этот разговор удивил отца Мартина. Отец Себастьян никогда не скрывал, что не доверяет психиатрам. Он говорил, что признал бы их, если бы они смогли объяснить медицинские или философские основы своей дисциплины или описать разницу между разумом и рассудком. Священника всегда поражало, как много отец Себастьян знает о том, что творится в стенах колледжа Святого Ансельма. Но он не сильно обрадовался такому разговору и не внял совету. Конечно, не он один выжил в японском лагере для военнопленных, и не его одного в преклонном возрасте мучили страхи, которые более молодой мозг способен был подавить. Отец Мартин не собирался сидеть в кругу и обсуждать пережитое с собратьями по несчастью, хотя читал, что некоторые считают это полезным. Со своей проблемой он хотел разобраться сам.

А ветер крепчал. Равномерный гул перерос в завывания, затем в яростный визг; казалось, что беснуется ожившая ярость, а не сила природы. Он заставил себя свесить ноги с кровати, сунул их в домашние тапочки и неуклюже побрел открыть окно, выходящее на восток. Сильный холодный порыв ветра, как целебный глоток, очистил рот и ноздри от вонючего зловония джунглей, заглушил человеческие стоны и крики своей безудержной какофонией, изгнал из разума худшие видения.