Филлис Джеймс – Пристрастие к смерти (страница 62)

– Простите, что вынуждены потревожить вас, когда ваша боль еще так свежа. Вам, конечно, известно, почему мы пришли. Вы в состоянии сейчас говорить о нем? Мне нужно знать его лучше, чем я знаю, чтобы чего-то добиться.

Она, похоже, поняла, что он имел в виду: личность жертвы – главный ключ к причине смерти. Бероун умер потому, что был таким, каким был, знал то, что знал, делал то, что делал, планировал то, что планировал. Убийство разрушает тайну личной жизни, с беспощадной суровостью обнажает все маленькие ухищрения покойного. Дэлглиш должен обшарить прошлое Бероуна так же тщательно, как он обыскивает шкафы и бумаги жертв. Тайна личной жизни убитого рушится первой, но и никто, близко связанный с ним, не остается в стороне. Жертва хотя бы избавлена от земных забот о достоинстве, репутации, не ведает стыда. А для живых оказаться вовлеченными в расследование убийства означает заразиться от самого процесса, который мало что в их жизнях оставит неизменным. Но по крайней мере одним достоинством – демократичностью – все это обладает, подумал Дэлглиш. Убийство остается уникальным преступлением. Пэр и нищий равны перед ним. Богатый, конечно, и здесь, как во всем остальном, имеет преимущество – может позволить себе лучшего адвоката. Но и только – в свободном обществе мало на что еще мертвец может повлиять с помощью денег.

– Выпьете кофе? – спросила она.

– С удовольствием, если вас это не слишком затруднит, – ответил Дэлглиш.

– Могу я вам помочь? – предложила Кейт.

– Это не займет много времени, – сказала хозяйка.

Кейт явно восприняла эти слова как согласие и последовала за девушкой на кухню, оставив дверь приоткрытой. Весьма характерно для нее, отметил Дэлглиш, – несентиментальный, практичный подход к людям и их насущным заботам. Без бахвальства и самонадеянности она умела смягчить самую неловкую ситуацию и ввести ее едва ли не в пределы нормы. Это было одним из ее сильных качеств. Вот и теперь, на фоне звяканья чайника и чашек, он мог слышать их голоса: казалось, они спокойно ведут беседу. По отдельным фразам он догадался, что они обсуждают достоинства электрических чайников, которыми обе пользуются. Ему вдруг показалось, что он здесь лишний – и как сыщик, и как мужчина. Без его деструктивного мужского присутствия они поладили бы лучше. Даже сама комната показалась ему недружелюбной; он почти убедил себя, что приглушенные женские голоса звучат заговорщически.

Послышался треск кофемолки. Значит, она пьет свежемолотый кофе. Ну конечно. Это же ритуал, наверняка они с любовником часто варили и пили его вместе. Дэлглиш окинул взглядом гостиную – через узкое высокое окно на фоне неба вырисовывалась дальняя панорама Лондона. Мебель свидетельствовала о весьма ортодоксальном хорошем вкусе. Диван, покрытый бежевым льняным покрывалом – без единой морщинки, идеально чистым, – выглядел дорогим и, судя по аскетизму дизайна, имел скандинавское происхождение. По обе стороны камина стояли подобранные к дивану кресла с более потертыми чехлами. Сам камин был современным, в простом обрамлении, с такой же простой полкой. Зато газовые горелки, как заметил Дэлглиш, – новейшего образца, создающие иллюзию горящих углей и живого пламени. Она могла зажигать их, как только раздастся его звонок, – мгновенный уют, мгновенное тепло. А если он не приходил, если его не отпускали дела – в палате ли, дома или в избирательном округе, – на следующее утро не было холодного пепла с его лежащей на поверхности иронической символикой.

Над диваном висел ряд превосходных акварелей – скромные английские пейзажи. В двух из них Дэлглиш узнал руку Лира и Котмена. Интересно, были ли это подношения Бероуна? Вероятно, только таким способом он умудрялся дарить ей что-нибудь ценное: они оба могли любоваться картинами, и гордость позволяла ей их принять. Стена напротив камина была от пола до потолка заставлена деревянными составными конструкциями-нишами, в которых располагались простая стереосистема, ряды аудиокассет, телевизор и книги. Он подошел поближе и, снимая с полок, перелистал некоторые из них. Если убрать книги и заменить акварели популярными репродукциями, комната вполне сошла бы за демонстрационное помещение в многоквартирной новостройке, соблазняющее потенциальных покупателей уныло-традиционным хорошим вкусом. Есть жилища, подумал он, предназначенные для того, чтобы из них сбегать, – мрачные прихожие, закованные в броню, заслон от реального мира снаружи. Есть жилища, в которые хочется возвращаться, – изолированные убежища от изнурительной работы и борьбы. Эта комната была сама по себе целым миром, обустроенным экономно и с любовью, содержащим все необходимое для жизни хозяйки; такая квартира представляла собой инвестицию не только в недвижимость. Весь капитал хозяйки был сосредоточен здесь – материальный и эмоциональный. Дэлглиш скользнул взглядом по комнатным растениям, стоявшим на подоконнике, разнообразным, ухоженным, здоровым. А почему бы им и не быть здоровыми? Она ведь всегда здесь и заботится о них.

Женщины вернулись в комнату. Мисс Уошберн вынесла поднос с кофеваркой, тремя большими белыми чашками, горячим молочником и сахарницей и поставила его на кофейный столик. Дэлглиш и Кейт уселись на диван. Мисс Уошберн разлила кофе, взяла свою чашку и с ней перешла к креслу у камина. Как и ожидал Дэлглиш, кофе был превосходным, но она к нему не притронулась.

– Диктор по телевизору сказал, что были ножевые раны, – сказала она, глядя на них через комнату. – Какие именно?

– Так сказали по телевизору?

– Разумеется, – с горечью подтвердила она. – Откуда еще я могла узнать?

Дэлглиша охватила жалость, такая неожиданная и такая глубокая, что с минуту он не решался заговорить. А вместе с жалостью поднялось и раздражение против Бероуна, испугавшее его своей остротой. Разумеется, Бероун не исключал вероятности внезапной смерти. Он был публичной фигурой и должен был знать, что это всегда предполагает риск. Неужели не нашлось никого, кому он мог доверить свой секрет? Кого-нибудь, кто сообщил бы ей новость, навестил ее, утешил хотя бы тем, что любимый думал, как смягчить ее боль? Неужели он не мог найти время в своей перегруженной делами жизни, чтобы написать письмо, которое ей передали бы в случае его внезапной смерти? Или он был настолько самонадеян, что считал себя застрахованным от всех рисков, коим подвержены менее значительные смертные: от инфаркта, автокатастрофы, бомбы ИРА? Но прилив гнева отступил, оставив по себе гнетущее отвращение к самому себе. «А разве я сам повел бы себя иначе? – подумал он. – Все мы одинаковы, даже в этом. Если Бероун носил в сердце льдинку, то и я тоже ее ношу».

– Какие именно ножевые раны? – упрямо повторила она.

Смягчить информацию не было никакой возможности.

– У него было перерезано горло. У него и у бродяги, которого нашли вместе с ним, Харри Мака. – И опять Дэлглиш сам не знал, почему ему показалось важным упомянуть теперь о Харри Маке, – так же как он упомянул о нем в разговоре с леди Урсулой. Будто бы он решил сделать все, чтобы не дать забыть Харри.

– Бритвой Пола? – уточнила она.

– Вероятно.

– Бритву нашли возле тела?

Она сказала «возле тела», не «возле тел». Ее заботило только одно из них.

– Да, возле вытянутой руки сэра Пола, – подтвердил Дэлглиш.

– А наружная дверь была не заперта?

– Нет.

– Значит, он впустил убийцу, так же как бродягу. Или это бродяга его убил?

– Нет, бродяга его не убивал. Харри оказался жертвой, не убийцей.

– Значит, это был кто-то чужой. Пол не мог никого убить, и я не верю, что он убил себя.

– Мы тоже не верим, – сказал Дэлглиш. – Мы рассматриваем это как убийство. Вот почему нам и требуется ваша помощь. Нам нужно поговорить о нем. Вы, вероятно, знали его лучше, чем кто бы то ни было.

Она ответила так тихо, что он едва разобрал:

– Думаю, да. Вернее, думала.

Она попыталась поднести чашку к губам, но не смогла удержать ее в равновесии. Дэлглиш почувствовал, как напряглась сидевшая рядом с ним Кейт, и подумал, что она, вероятно, сдерживается, чтобы не подойти, не обнять девушку за плечи. Однако она не двинулась с места, а мисс Уошберн со второй попытки удалось губами нащупать край чашки. Она шумно, как испытывающий нестерпимую жажду ребенок, отхлебнула кофе. Наблюдая за ней, Дэлглиш отлично понимал, что собирается сделать, и это даже у него самого вызывало отвращение. Она была одинока, ей было отказано в простой человеческой потребности разделить с кем-нибудь свое горе, поговорить о любимом человеке. И именно этим он собирался теперь воспользоваться. Дэлглиш иногда с горечью думал, что эксплуатация лежит в самом сердце успешного расследования, особенно когда речь идет об убийстве. Ты эксплуатируешь страх подозреваемого, его тщеславие, потребность довериться, неадекватное состояние, которое заставляет его произнести какую-нибудь жизненно важную фразу, слишком многое выдающую. Эксплуатировать горе и одиночество было лишь другой разновидностью той же техники.

– Могу я увидеть место, где это случилось? – спросила она, взглянув на Дэлглиша. – Я имею в виду, так, чтобы никто этого не заметил, без всякой суеты. Мне бы хотелось посидеть там одной, когда будут происходить похороны. Это лучше, чем торчать в церкви в заднем ряду, стараясь не выглядеть дурой.