Филлис Джеймс – Пристрастие к смерти (страница 47)

Со смесью любопытства и раздражения Дэлглиш отметил, что Массингем и Кейт с излишней сосредоточенностью вперили взгляды в руки Кинастона, – видимо, боялись отвести глаза, чтобы ненароком не встретиться взглядом с шефом. Неужели они могли подумать, что для него этот ритуал потрошения имеет хоть что-то общее с Бероуном? В отрешенности, ставшей уже его второй натурой, его укрепляла деловитая сноровка, с какой органы извлекались из тела, осматривались, раскладывались по склянкам и снабжались ярлыками. Он чувствовал себя так же, как тогда, когда молодым стажером впервые присутствовал на вскрытии: удивление от яркой окраски завитков и дивертикулов, свисающих с обтянутых окровавленными перчатками рук патологоанатома, и почти детское изумление от того, что такая маленькая полость способна вместить такое множество самых разнообразных органов.

Потом, когда они отскребали руки в умывальне, Кинастон – по необходимости, Дэлглиш – из брезгливости, которую ему было бы трудно объяснить, Дэлглиш спросил:

– Так что там со временем смерти?

– Не вижу причин вносить изменения в вывод, сделанный на месте преступления. Самое раннее – семь часов. Скажем, между семью и девятью. Вероятно, смогу сказать с чуть большей точностью, когда будет исследовано содержимое желудка. Никаких следов борьбы. Если на Бероуна напали, то он не сделал ни малейшей попытки защититься. Никаких порезов на ладонях, вы и сами это видели. Кровь на правой ладони – с бритвы, а не из порезов.

– С бритвы или из горла? – уточнил Дэлглиш.

– Это тоже возможно. Ладонь покрыта кровью гуще, чем можно было ожидать. Но в любом случае причина смерти не вызывает никаких сомнений. Это классический тонкий разрез через щитоподъязычную связку. Рассечено все: от кожи до позвоночника. Бероун был здоровым человеком, мог бы дожить до глубокой старости, если бы кто-то не перерезал ему горло. И Харри Мак оказался в гораздо лучшей – с медицинской точки зрения – форме, чем я предполагал. Печень не совсем в порядке, но она выдержала бы еще года два надругательства над собой, прежде чем отказала бы окончательно. В лаборатории исследуют горловую ткань под микроскопом, но не думаю, что тебе это что-нибудь даст. По краям раны нет никаких очевидных странгуляционных следов. Шишка на голове Бероуна небольшая и поверхностная – вероятно, он ударился головой, когда падал.

– Или когда его оглушили.

– Или когда его оглушили, – подтвердил Кинастон. – Придется подождать заключения из лаборатории по кровяным пятнам, прежде чем ты сможешь двинуться дальше, Адам.

– И если окажется, что то пятно оставила кровь не Харри Мака, ты пока не готов утверждать, что Бероун даже с теми двумя поверхностными надрезами на коже не был в состоянии проковылять к нему через всю комнату, – не столько спросил, сколько констатировал Дэлглиш.

– Я могу сказать, что это маловероятно. Но не могу – что это невозможно. Причем речь не только о поверхностных надрезах. Помнишь тот случай, который описан у Симпсона? Самоубийца практически отрезал себе голову, но тем не менее оставался в сознании достаточно долго, так что успел еще сбросить с лестницы санитара «скорой помощи».

– Но если Бероун убил Харри, зачем было возвращаться обратно к кровати, чтобы прикончить себя?

– Привычная ассоциация: кровать, сон, смерть. Если он решил умереть в кровати, зачем менять свой план лишь из-за того, что сначала пришлось убить Харри?

– Но не было же никакой необходимости. Сомневаюсь, чтобы Харри был в состоянии помешать ему сделать последний разрез. Это же противоречит здравому смыслу.

– Или твоему представлению о Поле Бероуне, – подсказал Кинастон.

– И тому и другому. Это было двойное убийство, Майлс.

– Верю тебе, но это будет дьявольски трудно доказать, и не думаю, чтобы мой отчет сильно в этом помог. Самоубийство – самый личный и таинственный акт, необъяснимый, поскольку исполнитель главной роли уже ничего объяснить не может.

– Если, разумеется, он не оставил своих показаний. Реши Бероун покончить с собой – думаю, он непременно оставил бы записку, чтобы объясниться.

– Тот факт, что вы ее не нашли, – загадочно произнес Кинастон, – не обязательно означает, что он ее не писал.

Он достал чистую пару перчаток и натянул маску на рот и нос. В секционную уже ввозили новый труп. Дэлглиш посмотрел на часы. Массингем и Кейт могли возвращаться в Скотленд-Ярд, чтобы заняться бумажной работой, а ему предстояла еще одна встреча. После всех тягот дня Дэлглишу было необходимо немного расслабиться, даже побаловать себя. Он собирался добыть кое-какую информацию методами более приятными, нежели полицейский допрос. Еще утром он созвонился с Конрадом Акройдом и был приглашен «культурно» выпить чаю у хозяина и редактора «Патерностер ревю».

Конрад и Нелли Акройд жили в Сент-Джонсском лесу, в сверкающей чистотой оштукатуренной эдвардианской вилле с садом, наклонно сбегающим к каналу. Считалось, что Эдуард VII построил этот дом для одной из своих любовниц; к Нелли он перешел по наследству от ее холостого дяди. Акройд со своими книгами и пожитками переехал сюда из городской квартиры, расположенной над помещением редакции, три года назад, после женитьбы, и счастливо приспособил свою жизнь к вкусам Нелли, ценившей комфорт и домашний уют. Хотя у них и была служанка, дверь он открыл Дэлглишу сам. Его черные глаза сияли от предвкушения, как у ребенка.

– Входите, входите, – пригласил он. – Мы знаем, зачем вы приехали, мой мальчик. Это касается той маленькой статейки в моем «Ревю». Рад, что вы не сочли необходимым взять с собой напарника. Мы совершенно готовы, по вашему тактичному выражению, помочь полиции в расследовании, когда вы поймаете преступника и он будет сидеть в секретной комнатке со связанными руками, но пока я твердо вознамерился напоить чаем одного своего великовозрастного любимца, который, терзая пружины моего дивана, будет одной рукой подносить ко рту сандвичи с огурцом, а другой записывать все, что я скажу.

– Нельзя ли посерьезнее, Конрад? Речь идет об убийстве.

– Об убийстве? Ходят слухи – разумеется, это всего лишь слухи, – что Пол Бероун сам свел счеты с жизнью. Рад, что это не так. Убийство более интересное и куда менее гнетущее событие. Очень эгоистично по отношению к друзьям совершать самоубийство – слишком похоже на дурной пример. Но все это может подождать. Сначала – чай. Нелли, дорогая, – позвал он. – Адам приехал.

Следуя за Акройдом в гостиную, Дэлглиш подумал, что внешне тот не состарился ни на день с тех пор, как они познакомились. Он производил впечатление человека рыхлого, но, видимо, больше потому, что имел округлое лицо и пухлые, «сумчатые» щеки. На самом деле он был плотным, энергичным и двигался с гибкой грацией танцора. Глаза у него были маленькие, с едва заметным азиатским разрезом. Когда он улыбался, они превращались в две узкие щелочки. Самым примечательным в его лице был без конца двигавшийся небольшой, изящно очерченный рот, служивший влажным средоточием выражения всех его эмоций. Акройд поджимал губы в неодобрении, по-детски опускал уголки вниз от разочарования или отвращения, по-разному растягивал и изгибал их в улыбке. Казалось, его губы никогда не пребывают в покое и постоянно меняют форму. Даже в безмятежном состоянии он «жевал» ими, словно пробовал на вкус собственный язык.

Нелли Акройд являла собой резкий контраст мужу: она стройная – он полный; она блондинка – он брюнет; к тому же она на три дюйма выше его ростом. Свои светлые волосы она заплетала в косу, которую укладывала вокруг головы по моде двадцатых годов. Ее твидовые юбки были хорошо скроены, но всегда длиннее, чем предписывала мода, от которой они отставали на полвека; сверху – неизменный свободный кардиган. Туфли – остроносые, на шнуровке. Дэлглиш помнил одну учительницу из воскресной школы отца, которая вполне могла бы сойти за ее двойника, и когда Нелли вошла в комнату, он словно на миг перенесся в прошлое, в деревенскую церковь, где, сидя кружком на низеньких деревянных стульях, ребятишки – он в их числе – дожидались мисс Манаринг, чтобы каждому получить по очередной воскресной марке – яркой библейской картинке, которую надо было, лизнув языком, с бесконечной осторожностью приклеить на свою карточку в отведенном для данной недели месте. Ему нравилась мисс Манаринг – уже более двадцати лет как покойная, она умерла от рака и похоронена там же, на погосте той далекой норфолкской церкви, – и ему нравилась Нелли Акройд.

Брак Акройдов поверг в изумление их друзей и стал источником неуемного любопытства и домыслов для их немногочисленных врагов. Но когда бы ни доводилось Дэлглишу видеть их вместе, он убеждался в том, что они искренне счастливы друг с другом, и снова и снова восхищался бесконечным разнообразием супружеских союзов, являвших миру отношения одновременно интимные и публичные, плотно обнесенные частоколом условностей и в то же время такие анархичные. В частной жизни Акройд слыл одним из добрейших людей в Лондоне. Его жертвы обычно язвили, что он может себе это позволить: один лишь выпуск «Патерностер» обычно содержал такую дозу злобы, что иному хватило бы на целую жизнь. Обзоры новых книг и спектаклей в газете всегда были умны и занимательны, порой проницательны, нередко язвительны и представляли собой форму развлечения, которым раз в две недели наслаждались все, кроме жертв. «Патерностер» продолжала охранять анонимность своих обозревателей и тогда, когда «Таймс литерари сапплмент» отказалась от этой практики. Акройд придерживался той точки зрения, что ни один обозреватель, даже самый добросовестный и беспристрастный, не может быть абсолютно честен, если под текстом стоит его имя, и оберегал конфиденциальность своих авторов с благородным усердием редактора, знающего, что ему едва ли вчинят судебный иск. Дэлглиш подозревал, что самые злобные обзоры были написаны самим Акройдом при подстрекательстве жены, и представлял себе такую картинку: Конрад и Нелли сидят на кроватях в своих смежных спальнях и обмениваются самыми вдохновенными находками через открытую дверь.