Филлис Джеймс – Неподходящее занятие для женщины (страница 30)

Она протянула Изабелль и Хьюго их чашки и взялась за свою. Дразнящий запах свежесваренного кофе смешивался со смолистым привкусом горящего дерева. Огонь отбрасывал длинные тени на половицы, керосиновая лампа мягко освещала их лица. Никогда еще подозреваемые в убийстве не допрашивались в столь уютной обстановке. Даже Изабелль забыла про свои страхи. То ли от того, что рука Хьюго покровительственно легла ей на плечо, то ли от домашнего тепла и потрескивания огня в камине она выглядела теперь совершенно спокойной.

– Вы сказали, что Изабелль испытывала к этому месту суеверный страх, – обратилась Корделия к Хьюго. – С чего бы это?

– Изабелль очень чувствительна, у нее не такие крепкие нервы, как у вас.

Корделия подумала про себя, что у всех красивых женщин должны быть крепкие нервы – как иначе они могут выжить? – и что по эластичности нервы Изабелль вполне могут выдержать сравнение с ее собственными. Однако, разделавшись с питаемыми Хьюго иллюзиями, она бы ничего не добилась. Красота – это нечто хрупкое, эфемерное, ранимое. Чувствительность Изабелль нуждалась в защите. За людьми с крепкими нервами не нужен присмотр.

– По вашим словам, она побывала здесь только однажды, – продолжила Корделия. – Я знаю, Марк Келлендер встретил смерть в этой комнате, но ведь не станете же вы доказывать мне, что она горюет о Марке. Есть что-то известное вам обоим, и лучше, если вы поделитесь со мной этим знанием. Если вы откажетесь, придется сообщить сэру Рональду Келлендеру, что Изабелль, ваша сестра и вы замешаны в гибели его сына, а там пускай сам решает, передавать ли вас в руки полиции. Не могу представить Изабелль даже на самом мягком допросе в полиции, а вы?

У самой Корделии не было ни малейших сомнений в том, что ее речь звучит ходульно и претенциозно и наполнена необоснованными обвинениями и пустыми угрозами. Ей хотелось даже, чтобы Хьюго презрительно отмел все ее нападки. Однако он с минуту разглядывал ее, словно оценивая реальность угрожающей ему опасности. Немного погодя он безмятежно произнес:

– Вам не хватит моего слова, что Марк сам наложил на себя руки и если вы поставите это под сомнение, то причините боль его отцу и друзьям и никому не поможете?

– Нет, Хьюго, не хватит.

– А если мы сообщим вам все, что знаем, вы обещаете остановиться на этом?

– Как я могу, раз отказываюсь верить вам?

Неожиданно послышался крик Изабелль:

– О, скажи ей, Хьюго! Какая разница?

– Думаю, вам придется сделать это, – подхватила Корделия. – Кажется, у вас нет выбора.

– Видимо, да. Хорошо. – Он опустил чашку на каминную плиту и уставился в огонь. – Я говорил вам, что все мы – София, Изабелль, Дейви и я – были в театре в ту ночь, когда умер Марк, но, как вы, наверное, догадались, это было правдой только на три четверти. Когда я пришел за билетами, оставалось всего три места, и мы решили, что они должны принадлежать тем, кто больше всего сможет насладиться пьесой. Изабелль ходит в театр скорее для того, чтобы смотрели на нее, и любой спектакль, где количество действующих лиц недотягивает до пятидесяти, навевает на нее скуку, так что исключенной оказалась именно она. Поэтому, будучи проигнорированной своим теперешним любовником, она вполне разумно предпочла искать утешения в компании следующего.

– Марк не был моим любовником, Хьюго, – сказала Изабелль с несоответствующей случаю улыбкой. В ее голосе не прозвучало ни горечи, ни мстительности – просто она демонстрировала свои карты.

– Знаю. Марк был романтиком. Он никогда не укладывал девушку в постель или куда-нибудь еще, пока не приходил к выводу о наличии достаточно глубокого контакта двух личностей – или каким там еще жаргоном он пользовался? Ладно, это несправедливо по отношению к нему. Такими бессмысленными словесами балуется скорее мой папаша. Но заложенная в них идея не была Марку чуждой. Сомневаюсь, что он мог насладиться сексом, пока не убедит сам себя, что он и девушка влюблены друг в друга. Это было необходимой прелюдией – подобно раздеванию. Как я понимаю, с Изабелль отношения не достигли положенной глубины и надлежащего эмоционального накала. Со временем все, разумеется, утряслось бы. Когда речь шла о Изабелль, Марк был в не меньшей степени способен на самообольщение, нежели все прочие.

В его высоком, не совсем уверенном голосе слышалась ревность.

Медленно и терпеливо, как мать, обращающаяся к несмышленому дитя, Изабелль произнесла:

– Марк и я никогда не занимались любовью, Хьюго.

– Вот и я о том же. Бедный Марк! Он предпочел сути тень, а теперь лишился и того, и другого.

– Что же произошло в тот вечер?

Корделия адресовала свой вопрос Изабелль, но за нее ответил Хьюго:

– Изабелль приехала сюда в половине восьмого с минутами. Заднее окно было затянуто занавеской, через переднее все равно ничего не разглядишь, зато дверь оказалась открытой. Она вошла. Марк уже был мертв. Тело свисало вот с этого крюка на ремне. Однако выглядел он вовсе не так, как на следующее утро, когда его обнаружила мисс Маркленд. – Он обернулся к Изабелль. – Рассказывай.

Изабелль колебалась. Хьюго наклонился к ней и легонько поцеловал в губы.

– Ничего, расскажи. Есть кое-какие неприятные вещи, от которых тебя не смогут оградить никакие папины денежки. Эта как раз из их числа.

Изабелль покрутила головой, учинив инспекцию всем четырем углам комнаты, словно нуждаясь в лишнем доказательстве того, что, кроме них троих, в ней никого нет. Ее чудесные глаза казались алыми от отблеска камина. Она наклонилась к Корделии с доверчивостью деревенской сплетницы, намеренной поделиться новостями о последнем скандале. Корделия поняла, что паника покинула ее, истерика оказалась острой, но преходящей. Она хранила тайну, пока действовали инструкции Хьюго, но была рада разрешению больше не напрягаться. Возможно, инстинкт подсказывал ей, что вся эта история, поделись она ею с посторонними, перестанет выглядеть столь ужасной.

– Я подумала, что неплохо будет повидать Марка и поужинать на пару. Мадемуазель де Конже неважно себя чувствовала, Хьюго и София ушли в театр, и мне стало скучно. Я подошла к задней двери: раньше Марк предупреждал, что передняя не открывается. Я думала найти его в саду, но его там не оказалось. На земле остались вилы, у двери – башмаки. Я толкнула дверь. Я не стала стучать, решив преподнести Марку сюрприз.

Она замялась и опустила глаза, вертя в руках кофейную чашку.

– И что дальше? – вернула ее к действительности Корделия.

– Дальше я увидела его. Он висел на ремне, привязанном к крюку в потолке, и я сразу поняла, что он мертв. Корделия, это был ужас! Он был одет, как женщина, – в черном лифчике и черных кружевных трусах. И все! А лицо!.. Он нарисовал себе огромные губы, как у клоуна… Это было и страшно, и смешно. Мне хотелось кричать и хохотать одновременно. Он совсем не походил на Марка. Он вообще не походил на человеческое существо. На столе лежали фотографии. Нехорошие фотографии, Корделия. Фотографии с голыми женщинами.

Ее широко распахнутые глаза заглянули в полные смятения, ничего не понимающие глаза Корделии.

– Что за вид, Корделия! Изабелль пережила пару кислых минут, об этом и сейчас не очень-то приятно думать. Но тут нет ничего необычного. Такие вещи случаются. Одно из самых безобидных сексуальных извращений. Он же никого к этому не привлекал. И вешаться не собирался. Ему просто не повезло. Мне представляется, что пряжка на ремне соскользнула, и он ничего не смог поделать.

– Не верится, – сказала Корделия.

– Я так и думал, что вы не поверите. Но это правда, Корделия. Почему бы не поехать с нами и не позвонить Софии? Она все подтвердит.

– Мне не нужно подтверждений к рассказу Изабелль. Они у меня есть и так. Я хочу сказать, что не верю в самоубийство Марка.

Еще не успев договорить эти слова, она уже знала, что совершила ошибку. Ей не следовало делиться своими подозрениями. Но было уже поздно, теперь на очереди стояли новые вопросы. Хьюго огорченно нахмурился, видя, что она так ничего и не поняла и будет упорствовать. Однако еще секунда – и его настроение переменилось: огорчение сменилось чем-то другим – раздражением, страхом, разочарованием? Она повернулась к Изабелль:

– Вы сказали, что нашли дверь открытой. Вы заметили ключ?

– Он торчал изнутри. Я заметила его, когда выходила.

– А в каком положении были занавески?

– Как сейчас – закрывали все окно.

– А где была помада?

– Какая помада, Корделия?

– Та, которой у Марка были пририсованы губы. Ее не было в карманах его джинсов, иначе полиция обнаружила бы ее. Так где же она была? Вы не заметили ее на столе?

– На столе не было ничего, кроме фотографий.

– Какого цвета была помада?

– Алого. Старушечий цвет. Такую никто не купит.

– А белье? Сможете его описать?

– О да! От «Маркс энд Спенсер». Я его сразу узнала.

– Вы хотите сказать, что узнали именно эти предметы, потому что они принадлежали вам?

– О нет, что вы, Корделия! Как это мне? Я никогда не ношу черного белья. Мне идет только белое. Но я обычно покупаю нижнее белье именно такого типа. Я хожу за бельем только в «Маркс энд Спенсер».

Корделия сообразила, что Изабелль вряд ли можно отнести к любимым клиенткам универмага, однако по части деталей, особенно одежды, трудно найти более надежного свидетеля. Даже оказавшись во власти безумного ужаса и отвращения, она успела заметить, какое на повешенном белье. Если она утверждает, что там не было помады, значит, ее там не было. Корделия неумолимо продолжала: