Филлис Джеймс – Неподходящее занятие для женщины. Черная башня (страница 46)
— А что, стоит это помнить?
— Нет. Но мне было бы полезно помнить поточнее.
— Не знаю, куда вы клоните, Адам. Но если я вас правильно понял, вы подозреваете, что Рональд Келлендер прикончил собственного сына. Рональд Келлендер мертв. Вы подозреваете, что Крис Ланн покушался на жизнь Корделии Грей. Ланн мертв. Вы предполагаете, что Элизабет Лиминг убила Рональда Келлендера. Но и она мертва.
— Да, все очень чисто и удобно.
— Вот я и предлагаю, чтобы мы оставили это в таком виде. Начальник полиции недавно имел беседу с доктором Хью Тиллингом, психиатром. Психиатр взбешен тем, что его сын и дочь подверглись допросу по поводу гибели Марка Келлендера. Я готов растолковать доктору Тиллингу, в чем состоят его гражданские обязанности — о своих правах он и так наслышан, — раз уж вам это так необходимо. Но разве можно чего-нибудь добиться, снова повидав обоих Тиллингов?
— Не думаю.
— Или побеспокоив Сюрте насчет француженки, которая, по словам мисс Маркленд, навещала парня в коттедже?
— Полагаю, мы можем обойтись без всех этих сложностей. В живых остался всего один человек, знающий правду об этих преступлениях, но она выйдет сухой из воды, как бы мы ее ни допрашивали. Я готов подчиниться здравому смыслу. Чаще всего в работе с подозреваемыми нам помогает бесценный союзник, затаившийся у них в душе и рано или поздно выдающий их с головой. Но на ней, как бы она ни врала, нет ни малейшей вины.
— По-вашему, она вбила себе в голову, что все это чистая правда?
— По-моему, эта молодая женщина, напротив, не питает ни малейших иллюзий. Я проникся к ней симпатией, но все равно радуюсь, что мне не придется встречаться с ней снова. Мне не улыбается при самом заурядном допросе испытывать такое чувство, будто я совращаю малолетних.
— Так что мы можем доложить министру, что его однокашник сам поднял на себя руку?
— Можете сообщить ему, что мы уверены: никто из живущих ныне на земле не притрагивался к курку. Нет, не так. Даже он сможет догадаться, что тут что-то не то. Лучше скажите: он может спокойно положиться на вердикт коронерского следствия.
— Было бы куда спокойнее, если бы он сразу удовлетворился этим.
Мужчины помолчали. Потом Дэлглиш сказал:
— Корделия Грей права. Мне следовало поинтересоваться судьбой Берни Прайда.
— Никто не ждал от вас этого. Это не входило в ваши обязанности.
— Конечно, нет. Но мы чаще всего совершаем серьезные просчеты именно вне наших служебных обязанностей. Я нахожу иронию и какое-то извращенное удовлетворение в том, что Прайд сумел за себя отомстить. Как бы это дитя ни напроказничало в Кембридже, руководил всем он, Берни.
— Вы увлекаетесь философией, Адам.
— Просто становлюсь рассудительнее, а может, и старею. Иногда приятно испытать чувство, что некоторым делам лучше остаться нераскрытыми.
Здание на Кингли-стрит встретило Корделию все тем же видом и запахом. От этого уже не избавишься. Однако кое-что было по-другому. Перед дверями конторы ее поджидал мужчина в тесном голубом костюме с пристальным взглядом крохотных глазок, спрятавшихся среди складок кожи.
— Мисс Грей? Насилу вас дождался. Моя фамилия Фрилинг. Я увидел табличку и решил попытать счастья. — У него был алчный, похотливый взгляд. — Как я погляжу, вы не совсем такая, как я ожидал. Не такая, как остальные частные детективы.
— Чем я могу вам помочь, мистер Фрилинг?
Он мельком оглядел лестницу и, кажется, остался доволен ее неприглядностью.
— Речь идет о моей близкой знакомой. У меня есть основания подозревать, что она, как говорится, посматривает на сторону. Ну, мужчине надо представлять положение вещей. Вы меня понимаете?
Корделия вставила ключ в замок.
— Понимаю, мистер Фрилинг. Пожалуйста, заходите.
Черная башня
Глава первая
Приговорен к жизни
I
Это был последний визит великого светила, и Дэлглиш подозревал, что ни один из них — ни врач, ни пациент — об этом не сожалел. Высокомерие и снисходительность с одной стороны и слабость, признательность и зависимость с другой никак не могут, пусть даже и на краткий срок, стать основой взаимоприятных отношений между взрослыми людьми.
Доктор торжественно вступил в крошечную больничную палату: впереди — медсестра, сзади — свита ассистентов и студентов-медиков, а сам он уже одет к модной свадьбе, которую намеревался почтить своим присутствием чуть позже. Врач как две капли воды походил на жениха, только вместо традиционной гвоздики у него в петлице красовалась алая роза. И цветок, и его обладатель буквально лучились искусственным, невероятным, немыслимым совершенством — словно завернутые в подарочную фольгу, неподвластные случайным ветрам, морозам и неделикатным пальцам, которые, чего доброго, загубили бы совершенство более незащищенное. В качестве последнего, завершающего штриха и врач, и цветок в петлице были чуть сбрызнуты одинаковым (и, судя по всему, очень дорогим) лосьоном после бритья. Дэлглиш различал этот сильный и утонченный аромат даже сквозь больничные запахи эфира и вареной капусты, к которым за последние несколько недель настолько привык, что теперь фактически их не замечал. Студенты с ассистентами столпились вокруг койки. Длинноволосые, в коротких белых халатах, они походили на стайку чуть подгулявших подружек невесты.
Умелые и безразличные руки сестры проворно раздели Дэлглиша для очередного обследования. По груди и спине скользнул холодный диск стетоскопа. Нынешний, последний, осмотр был чистейшей формальностью, однако врач, как всегда, провел его с тщательностью — он никогда не позволял себе небрежности. И если в данном случае все же ошибся в первоначальном диагнозе, то это никоим образом не уронило его самооценки. Необходимости извиняться доктор не ощущал — ну разве что чисто формально.
Закончив прослушивание, он выпрямился.
— Мы получили результаты последних анализов и, думаю, теперь можем не сомневаться, что истолковали их правильно. Цитология, конечно, всегда дело темное, да к тому же постановка диагноза осложнилась из-за пневмонии. Но у вас не острая лейкемия, у вас вообще не лейкемия. Болезнь, от которой вы сейчас, к счастью, выздоравливаете, оказалась атипичным мононуклеозом. Поздравляю вас, коммандер. Заставили вы нас поволноваться.
— Я показался вам интересным пациентом, а вот вы меня как раз заставили поволноваться. Когда меня выпишут?
Великий человек засмеялся и улыбнулся свите, приглашая остальных столь же благодушно, как и он, отнестись к еще одному примеру неблагодарности выздоравливающих. Дэлглиш быстро добавил:
— Полагаю, вам нужны койки.
— Нам всегда требуется больше коек, чем у нас есть. Но не стоит спешить. До полного выздоровления еще очень и очень далеко. Так что посмотрим.
Когда все ушли, Дэлглиш лег на спину, блуждая взглядом по двум кубическим футам палаты, будто видел ее впервые. Раковина для умывания с локтевым краном; аккуратная и очень функциональная тумбочка у кровати, на ней — закупоренный графин с водой; два виниловых кресла для посетителей; наушники в изголовье; на окне занавески с гнусным узором в цветочек — настоящий символ безвкусицы. Вся эта скудная больничная обстановка была последним, что ожидал Дэлглиш лицезреть в жизни. Жалкое, безликое место, только и годное, чтобы здесь умереть. Совсем как номер в гостинице: все здесь предназначено для постоянной смены жильцов. Как бы ни покидали здешние постояльцы эту палату — на своих двоих или под простыней на каталке морга, — после них не оставалось ровным счетом ничего, даже памяти об их страхах, страданиях и надеждах.
Смертный приговор — надо полагать, как все подобные приговоры — был вынесен посредством озабоченных взглядов, явственно-фальшивой сердечности, перешептываний приглашенных консультантов, обилия анализов и нежелания до последнего, пока Дэлглиш не потребовал прямого ответа, обсуждать диагнозы и прогнозы. Приговор к жизни, изложенный куда менее изощренным способом, когда худшие дни болезни уже миновали, явился для больного чуть ли не оскорблением. Дэлглишу казалось: со стороны врачей крайне неосмотрительно, чтобы не сказать халатно, с такой тщательностью обречь его на смерть, а потом вдруг взять да передумать. Теперь он со стыдом и неловкостью вспоминал, как легко, почти без сожалений, отказался от былых радостей и занятий. Глобальность предстоящей утраты показала их истинный масштаб: в лучшем случае — просто развлечение, в худшем — напрасная трата времени и сил. Теперь приходилось снова браться за них, снова заставлять себя поверить, будто они имеют какой-то смысл и значимость хотя бы для него самого. Дэлглиш сомневался, что сумеет поверить в их значение для других людей. Хотя, конечно, когда вернутся силы, все встанет на места. Только дайте срок, физическая жизнь заявит о своих правах. Он примирится с жизнью — ведь альтернативы-то нет, а нынешний приступ омерзения и безнадежной апатии — которые так удобно списать на банальную слабость — перейдет в убеждение, что ему крупно повезло. Коллеги, избавленные от неловкости, бросятся его поздравлять. Теперь, когда смерть подменила собой секс в качестве табуированной темы для разговоров, она обрела и некую собственную стыдливость; умереть раньше, чем ты превратишься в обузу, прежде, чем твои друзья смогут с чистой совестью изречь ритуальное «отмучился», — дур- ной тон.