Филлис Джеймс – Неподходящее занятие для женщины. Черная башня (страница 16)
На первый взгляд четвертый участник компании не производил яркого впечатления. Это был коренастый молодой человек с бородкой, курчавой рыжеватой шевелюрой и лопатообразным лицом. Он лежал на травке бок о бок с Софией Тиллинг. На всех, за исключением блондинки, были старые джинсы и рубашки с расстегнутыми воротниками.
Подойдя к ним, Корделия постояла какое-то время молча, прежде чем они заметили ее.
— Я ищу Хьюго и Софию Тиллинг, — объявила она. — Меня зовут Корделия Грей.
Хьюго Тиллинг поднял глаза.
— «А что Корделии сказать? Ни слова. Любить безгласно»[2].
— Люди, ощущающие потребность отпускать шутки по поводу моего имени, обычно спрашивают и про сестер. Это так скучно!
— Еще бы. Простите. Хьюго Тиллинг — это я. Моя сестра, Изабелль де Ластери, Дейви Стивенс.
Дейви Стивенс сел, как китайский болванчик, и дружеским тоном сказал:
— Привет!
Он смотрел на Корделию с напряженным интересом. Она ответила ему тем же. Сначала — возможно, под влиянием архитектуры колледжа — у нее сложилось впечатление, что эта маленькая группа представляет собой юного султана в окружении двух фавориток и капитана личной гвардии. Однако, встречаясь взглядом с Дейви Стивенсом, она начала думать, что в этом серале главная роль принадлежит, пожалуй, именно капитану.
София Тиллинг кивнула и сказала:
— Хэлло!
Изабелль промолчала, но улыбнулась очаровательной и бессмысленной улыбкой.
— Отчего бы вам не присесть? — предложил Хьюго. — Объясните, пожалуйста, что вас привело?
Корделия осторожно опустилась на колени, опасаясь испачкать о траву платье. Вот странно — допрашивать подозреваемых — хотя, конечно, какие они подозреваемые, — стоя перед ними в позе коленопреклоненной просительницы.
— Я частный детектив, — решилась она. — Сэр Рональд Келлендер поручил мне выяснить причину гибели сына.
Ее слова произвели неожиданный эффект. Маленькая группка, только что роскошествовавшая в траве, напоминая утомленных рыцарей и дам, словно превратилась в мраморный барельеф. Еще секунда — и все стало как прежде. Корделии показалось даже, что она услышала общий вздох облегчения. Она внимательно посмотрела на их лица. Дейви Стивенс проявил меньше всего заинтересованности. На его лице застыла немного удрученная улыбка, выражавшая слабое любопытство, но при этом полное отсутствие волнения. Он повернулся к Софии, как бы в поисках поддержки. Однако их глаза не встретились: она и Хьюго не мигая смотрели перед собой. Корделия почувствовала, что брат и сестра избегают смотреть друг на друга. Более всего потрясенной казалась Изабелль. Она тихонько вскрикнула и рывком поднесла к лицу ладошку, подобно третьеразрядной актрисе, изображающей испуг. Ее глаза расширились, приобретя уж вовсе бездонную глубину, и она взглянула на Хьюго с отчаянным призывом о помощи. По ее лицу разлилась такая бледность, что Корделия не удивилась бы, упади она в обморок. «Если здесь собрались заговорщики, то я знаю, кто из них самых малодушный», — пронеслось у нее в голове.
— Вы сказали, что Рональд Келлендер поручил вам разузнать, отчего умер Марк? — проговорил Хьюго Тиллинг.
— Что же в этом необычного?
— Это просто невероятно! Он не проявлял к сыну особенного интереса, когда тот был жив, зачем же начинать сейчас, когда он мертв?
— Откуда вы знаете, что он не проявлял к нему особенного интереса?
— У меня сложилось такое впечатление.
— Что ж, теперь интерес возник, пусть даже это всего лишь стремление ученого познать истину.
— Пусть лучше занимается тогда своей микробиологией и выясняет, как растворять пластик в соленой воде и тому подобное. Человеческие существа не должны становиться объектами его экспериментов.
Дейви Стивенс произнес как ни в чем не бывало:
— Непонятно, как вы только перевариваете этого самонадеянного фашиста!
Насмешка задела слишком много чувствительных струн ее памяти. Прикинувшись бестолковой, она ответила:
— Я не интересовалась, какой политической партии благоволит сэр Рональд.
Хьюго усмехнулся:
— Дейви имеет в виду не это. Называя Рональда Келлендера фашистом, Дейви хочет сказать, что он придерживается некоторых неудобоваримых воззрений. Скажем, что люди созданы для неравенства, что всеобщее избирательное право не делает человечество счастливее, что левая тирания не обязательно оказывается более либеральной и сносной, нежели правая, что когда черные убивают черных, это не слишком большой прогресс по сравнению с временами, когда черных убивали белые, — во всяком случае, с точки зрения жертв, а также что капитализм не несет ответственности за все пороки хилых мира сего — от пристрастия к наркотикам до плохого владения родным языком. Не знаю рассуждает ли Рональд Келлендер именно так по любому из названных поводов, однако Дейви с ним не согласен.
Дейви запустил в Хьюго книгой и беззлобно бросил:
— Заткнись! Ты рассуждаешь, как «Дейли телеграф»! И нагоняешь тоску на нашу гостью!
София Тиллинг неожиданно спросила:
— Вы пришли к нам по совету сэра Рональда?
— Он сказал, что вы с Марком были друзьями. Он видел вас на следствии и на похоронах.
Хьюго снова разобрал смех:
— Боже мой, так он представляет себе дружбу?
— Но вы там были?
— Да, на следствии — все, кроме Изабелль, которая, как мы решили, украсила бы собой помещение, но не смогла бы помочь делу. Там оказалось довольно скучно. Бесконечные, не имеющие отношения к делу медицинские подробности — о прекрасном состоянии его сердца, легких и пищеварительной системы. Насколько я понимаю, он мог бы жить вечно, не надень себе на шею ремешок.
— А на похоронах вы тоже были?
— Да, в кембриджском крематории. Удручающая процедура. Скорбящих было всего шестеро, не считая людей из похоронного бюро: мы трое, Рональд Келлендер, его секретарь (или домоправительница — не знаю) и старая нянечка в трауре. От ее присутствия все выглядело еще мрачнее. Она до того напоминала старую прислугу семьи, что я был готов принять ее за переодетую сотрудницу полиции.
— С какой стати? Такой у нее был вид?
— Нет, но ведь и вы не похожи на частного детектива.
— Вы не знаете ее имени?
— Нет, нас не представили. Там была не очень-то приветливая атмосфера. Помнится, никто не перекинулся даже словом. Сэр Рональд изображал скорбь, как король на погребении наследного принца.
— А мисс Лиминг?
— Супруга царствующего короля. Не хватало только черной вуали на лице.
— Я подумала, что она горюет всерьез, — сказала София.
— Остается только гадать. Дай определение, что значит «горевать». И «всерьез».
В разговор вмешался Дейви, перевернувшись на живот, как резвящийся щенок:
— Мне показалось, что мисс Лиминг вот-вот разрыдается. Кстати, пожилую даму звали Пилбим; во всяком случае, так было написано на венке.
— Жуткий крест из роз с черной лентой? Можно было догадаться, что он от нее. Но откуда такая уверенность?
— На что нам глаза, милая? Служащие похоронного бюро сняли венок с гроба и прислонили его к стене. На ленте было написано: «С искренней симпатией от няни Пилбим».
— А-а, помню, — протянула София. — Очень трогательно! Бедная нянечка, здорово ей пришлось потратиться!
— Марк когда-нибудь упоминал няню Пилбим? — спросила Корделия.
Приятели быстро переглянулись. Изабелль покачала головой. София сказала:
— При мне — нет.
— Он никогда не говорил о ней, — заметил Хьюго, — но я, кажется, видел ее однажды еще до похорон. Она пришла в колледж недель шесть назад — в день рождения Марка, когда ему исполнился двадцать один год, и спросила, можно ли его повидать. Я как раз был у привратника, и Роббинс спросил меня, где Марк. Она поднялась к нему в комнату и пробыла у него около часа. Я видел, как она уходила. Но он ее ни разу не упоминал — ни тогда, ни потом.
А вскоре после этого он бросил колледж, подумала Корделия. Есть ли здесь связь? Придется размотать эту ниточку, какой бы тонкой она ни была. Из праздного, если не извращенного, любопытства она спросила:
— Там были еще цветы?
Ответ дала Софи:
— Просто букетик садовых цветов на крышке гроба. Без всяких пояснений. Наверное, от мисс Лиминг. Это не в стиле сэра Рональда.
— Вы с ним дружили. Расскажите о нем, — попросила Корделия.
Они снова переглянулись, словно решая, кому брать слово. Их замешательство было таким сильным, что казалось осязаемым. София Тиллинг вырывала из травы тонкие стебельки и катала их по ладони. Не поднимая глаз, она заговорила:
— Марк был очень замкнутым. Вряд ли кто-либо из нас знал его по-настоящему. Он был спокойным, обходительным, сдержанным, непритязательным. Умен, но без капли хитрости. Очень добрый; заботился о людях, но не навязывался им. У него совершенно не было честолюбия, но это нисколько его не тревожило. Вряд ли можно сказать что-то еще.