Филлис Джеймс – Неестественные причины. Тайна Найтингейла (страница 92)

— Нет, вряд ли. Скорее всего — несчастна. Только она знала, как быть счастливой, на самом деле знала. А это очень важно.

— Как вы с ней познакомились?

— Я готовлюсь стать писателем. Всегда хотел быть только писателем, и никем иным. Но пока я закончу и опубликую свой первый роман, надо на что-то жить, поэтому я работаю ночным телефонистом на международной линии. Помогло знание французского. Платят неплохо. У меня мало друзей, потому что нет времени, и я ни разу не спал с женщиной, пока не встретил Джо. Женщинам я, кажется, не нравлюсь. А с ней я познакомился прошлым летом в Сент-Джеймсском парке. Она пришла туда в свой выходной, а я пришел понаблюдать за утками и посмотреть, что собой представляет этот парк. Один из эпизодов моей книги должен разворачиваться в Сент-Джеймсском парке в июле месяце, и я пошел туда, чтобы сделать заметки. Джо лежала на траве и смотрела в небо. Она была совсем одна. В моем блокноте оторвалась страничка и улетела прямо ей на лицо. Я пошел за ней и извинился, а потом мы вместе ловили ее.

Он держал кружку с чаем, уставившись на нее так, словно всматривался опять в летнюю гладь озера.

— Странный это был день — очень жаркий, пасмурный и неспокойный. Теплый ветер налетал порывами. Озеро казалось тяжелым, как свинец.

Он помолчал немного, но Дэлглиш ничего не сказал, и тогда он продолжил:

— Вот так мы познакомились и разговорились, и я пригласил ее к себе на чай. Не знаю, чего я ожидал. После чая мы опять говорили, и она легла со мной в постель. Много позже она сказала, что не собиралась этого делать, когда пришла сюда, но я не знаю. Не знаю даже, почему она пришла. Может, просто от скуки.

— А вы собирались?

— Тоже не знаю. Может быть. Я только знаю, что хотел переспать с женщиной. Хотел узнать, что это такое. Ведь это ощущение нельзя описать, пока сам не испытаешь.

— И даже испытав, не всегда можно. И как долго она снабжала вас материалом?

Парень, казалось, не понял иронии.

— Она обычно приходила раз в две недели в свой выходной, — ответил он. — Мы никуда не ходили вместе, разве что в паб иногда. Она приносила какую-нибудь еду и готовила ее здесь, а потом мы разговаривали и ложились в постель.

— И о чем же вы разговаривали?

— Наверное, больше всего говорил я сам. О себе она говорила мало, сказала только, что ее родителей убили, когда она была маленькой, и что воспитывалась у своей престарелой тетки в Камберленде. Тетка уже умерла. Не думаю, чтобы у Джо было очень счастливое детство. Ей всегда хотелось стать медсестрой, но в семнадцать лет она заболела туберкулезом. Болезнь была не в очень тяжелой форме, и Джо провела полтора года в швейцарском санатории и вылечилась. Но доктора не советовали ей поступать в медучилище. Тогда она пошла работать и сменила несколько мест. Года три была актрисой, но без особенного успеха. Потом официанткой, потом продавщицей. Потом собралась замуж, но из этого ничего не вышло. Она расторгла помолвку.

— Она не говорила почему?

— Нет. Сказала только, что узнала об этом человеке что-то такое, из-за чего их женитьба стала невозможна.

— Она не говорила, что именно это было или кто был этот человек?

— Нет, и я не спрашивал. Только мне кажется, что он оказался каким-то сексуальным извращенцем. — Заметив выражение лица Дэлглиша, он поспешил добавить: — На самом деле я не знаю. Она ничего не рассказывала мне. Большая часть того, что я знаю про Джо, просто случайно всплывала в разговорах. Она, в общем, никогда не говорила о себе подолгу. У меня просто сложилось такое впечатление. Когда она говорила о своей помолвке, в ее голосе слышалась какая-то горькая безнадежность.

— А что было после?

— Ну, по всей видимости, она решила снова попробовать стать медсестрой. Надеялась, что ей повезет пройти медицинский осмотр. Она выбрала больницу Джона Карпендара, потому что хотела быть поближе к Лондону, хотя и не в самом городе, и еще надеялась, что в небольшой больнице будет не так трудно работать. Наверно, ей не хотелось совсем подорвать здоровье.

— Она что-нибудь рассказывала о больнице?

— Очень мало. Кажется, она была вполне довольна. Но конечно, в такие подробности, как вынос горшков и тому подобное, она меня не посвящала.

— Вы не знаете, были у нее враги?

— Наверное, были, раз кто-то убил ее, не так ли? Но она никогда ни о чем подобном не говорила. Может быть, не знала.

— Вам говорят что-нибудь эти имена?

И Дэлглиш перечислил имена всех: учащихся, старших сестер, хирурга, фармацевта — всех, кто находился в Доме Найтингейла в ту ночь, когда умерла Джозефин Фэллон.

— Кажется, она упоминала Маделин Гудейл. По-моему, они дружили. Имя Кортни-Бриггз тоже чем-то знакомо. Но я не помню никаких подробностей.

— Когда вы последний раз видели ее?

— Недели три назад. У нее был свободный вечер, она пришла и приготовила ужин.

— И какое она произвела на вас впечатление?

— Она не находила себе места и очень хотела поскорее заняться любовью. А перед самым уходом сказала, что больше меня не увидит. Через несколько дней я получил письмо. В нем просто говорилось: «То, что я сказала, остается в силе. Не пытайся искать меня. Это не из-за тебя, так что не волнуйся. До свидания. Спасибо. Джо».

Дэлглиш спросил, не сохранил ли он письмо.

— Нет. Я храню только важные бумаги. То есть, я хочу сказать, у меня нет места, чтобы копить письма.

— А вы не пытались снова связаться с ней?

— Нет, она же просила меня не делать этого, да и какой смысл? Наверно, если бы я знал про ребенка, я бы попытался. Хотя не уверен. Я ничем не мог бы помочь. Я не мог бы иметь ребенка в таких условиях. Ну, вы же сами видите. Разве это возможно? Она никогда не собиралась за меня замуж, и я никогда не помышлял о том, чтобы жениться на ней. Я вообще не хочу жениться. Но я не думаю, что она покончила с собой из-за ребенка. На Джо это не похоже.

— Ладно. Вы не считаете, что она покончила с собой. Скажите почему.

— Это не в ее характере.

— Ну вот — приехали! Вы могли бы объясниться подробнее.

— Но это правда, — запальчиво возразил парень. — Я в своей жизни знал двух людей, которые покончили самоубийством. Один из них — парень из моего класса, когда мы готовились к экзаменам на аттестат зрелости. А другой — управляющий химчистки, где я работал. Я был водителем на доставке. И в обоих случаях все вокруг говорили обычные вещи о том, как это ужасно и как неожиданно. А я, в общем, совсем не удивился. То есть я не хочу сказать, что ожидал этого или что-нибудь в таком духе. Просто для меня это не было неожиданностью. Когда я думал об этом, то верил, что они вполне могли наложить на себя руки.

— Ваш опыт весьма ограничен.

— Джо не стала бы накладывать на себя руки. С какой стати?

— Причины можно найти. Она пока что не добилась особого успеха в жизни. У нее было очень мало друзей и совсем не было родственников, которые могли бы о ней позаботиться. Плохо спала по ночам и в общем-то была несчастлива. Наконец ей удалось поступить в медучилище, и оставалось всего несколько месяцев до выпускных экзаменов. И тут вдруг она обнаруживает, что беременна. Она знает, что ее любовник не хочет ребенка и что нет смысла искать у него утешения или поддержки.

— Но она никогда и ни в ком не искала утешения и поддержки! — с горячностью запротестовал Даусон. — Именно это я и пытаюсь сказать вам! Она спала со мной, потому что сама хотела. Я не отвечаю за нее. Ни за кого не отвечаю. Ни за кого! Я отвечаю только за себя. Она знала, что делает. Ведь она не была молоденькой неопытной девочкой, которая нуждается в привязанности и защите.

— Если вы считаете, что только юные и невинные нуждаются в утешении и защите, то, значит, вы мыслите штампами. А коль скоро вы начинаете мыслить штампами, то закончите тем, что будете и писать штампами.

— Может быть, — угрюмо сказал парень. — Но я на самом деле так считаю.

Вдруг он встал и подошел к стене. Когда он вернулся к ящику в центре комнаты, Дэлглиш увидел у него в руке большой гладкий камень яйцевидной формы. Камень уютно лежал у него на ладони. Бледно-серый и с крапинками, как яйцо. Даусон опустил руку, камень соскользнул с ладони на стол и, слегка качнувшись, замер. Даусон снова сел и, наклонившись вперед, подпер голову руками. Оба смотрели на камень. Дэлглиш молчал.

— Это она подарила мне, — сказал вдруг парень. — Мы вместе нашли его на пляже в Вентноре, на острове Уайт. Мы туда ездили в октябре. Да вы же знаете. Поэтому вы, наверно, и разыскивали меня. Поднимите. Удивительно тяжелый.

Дэлглиш взял камень в руку. Он был приятный на ощупь, гладкий и прохладный. Дэлглиш залюбовался созданным морем совершенством его формы, твердой, неподатливой округлостью, которая в то же время так мягко вписывалась в его ладонь.

— В детстве я ни разу не отдыхал у моря. Папа умер, когда мне не было еще шести лет, а у матери не было денег. Так мне и не удалось съездить на море. Джо решила, что было бы хорошо съездить вдвоем. В октябре было очень тепло. Помните? В Портсмуте мы сели на паром, и там было всего человек шесть, кроме нас. И на острове тоже безлюдно. Мы могли пройти пешком от Вентнора до маяка Святой Екатерины и не встретить ни души. Купались нагишом: на пляже — никого, а вода достаточно теплая. Джо нашла этот камень. И решила, что он подойдет как пресс-папье. Я не собирался оттягивать карман, чтобы тащить эдакую тяжесть домой, так она сама притащила. А потом уже, когда мы вернулись сюда, она подарила мне его на память. Я хотел, чтобы она взяла его себе, но она сказала, что я намного быстрее забуду про эту поездку, чем она. Теперь понимаете? Она знала, как быть счастливой. Вот я, например, не уверен, что знаю. А Джо знала. Такие люди не кончают жизнь самоубийством. Зная, как прекрасна может быть жизнь, человек не пойдет на это. Колетт это понимала. Она писала о «непреодолимой и непостижимо сильной связи с матерью-землей и всем, что извергается из ее груди». — Он взглянул на Дэлглиша. — Колетт была французская писательница.