Филлис Джеймс – Неестественные причины. Тайна Найтингейла (страница 23)

— Зачем вообще было уезжать? Почему бы не запудрить ему мозги прямо за столиком?

— По ее словам, ему не терпелось уйти. Официант подтверждает, что вид у него был нервный, издерганный. И потом, Льюкеру не по нраву, когда Лили уделяет слишком много времени одному клиенту.

— Насколько я знаю Льюкера, ему должна была прийтись еще больше не по нраву ее отлучка из клуба на сорок минут для катания вокруг Гайд-парка. Хотя звучит все очень респектабельно: Лили, наверное, изменилась по сравнению с былыми временами. Вы считаете, данная история заслуживает доверия?

— Я провинциальный полицейский, Дэлглиш. По-моему, не любая шлюха из Сохо — лгунья. Я счел ее рассказ правдивым, хотя, вероятно, это не вся правда. К тому же мы нашли водителя такси, он подтвердил, что увез их из клуба в девять тридцать и высадил Сетона у входа на ту станцию подземки примерно через сорок минут. Говорит, у его пассажиров всю дорогу была очень серьезная беседа, мужчина время от времени делал записи в блокноте. Если это так, я бы не прочь заглянуть в блокнот. Когда я увидел тело, блокнота на нем не было.

— Быстро работаете! — одобрил Дэлглиш. — Получается, время, когда Сетона видели в последний раз, — десять минут одиннадцатого. Менее чем через два часа он умер.

— Естественной смертью!

— Полагаю, он должен был умереть.

— Возможно. Но с фактами не поспоришь. Сетон умер в полночь во вторник, потому что у него было слабое сердце и оно перестало биться. Так считает доктор Сиденхэм, и я не намерен транжирить общественные деньги на доказательство его неправоты. Вы утверждаете, что сердечный приступ кто-то спровоцировал. Не спорю, подобная вероятность существует. Но учтите, доказательства этой версии пока отсутствуют. В данном деле я ничего не исключаю. Многое мы пока не знаем.

Эта реплика показалась Дэлглишу сильным преуменьшением. Большинство фактов, еще остававшихся неизвестными Реклессу, были, без сомнения, не менее важны, чем причина смерти. У него в голове уже выстроился список вопросов, остававшихся без ответа. Зачем Сетон попросил высадить его у станции «Паддингтон»? С кем собирался встретиться — если собирался? Где он умер? Где находилось тело с полуночи вторника? Кто переправил его на Монксмир и зачем? Если смерть Сетона действительно была запланирована, то как убийца сумел так успешно замаскировать ее под естественную? Отсюда вытекал вопрос, интриговавший Дэлглиша больше всего: почему преступник не оставил труп в Лондоне, не бросил где-нибудь на обочине? Пусть бы в умершем опознали потом автора заурядных детективов, прогуливавшегося в Лондоне по своим неведомым делам и сваленного сердечным приступом… Зачем было тащить тело назад на Монксмир и разыгрывать сложную шараду, которая не могла не вызвать подозрений и не поставить на уши всю полицию Суффолка?

Реклесс, словно читая мысли Дэлглиша, произнес:

— У нас нет доказательств прямой связи между смертью Сетона и надругательством над его трупом. Смерть наступила по естественным причинам. Рано или поздно мы выясним, где именно это произошло. А потом выйдем на того, кто несет ответственность за последующие события: отрубание рук, фальшивый телефонный звонок Дигби Сетону — если он имел место, две отправленные мисс Кедж рукописи — если их отправляли… В этой колоде засел джокер, и мне не нравится его чувство юмора; но не думаю, что он — убийца.

— Полагаете, это изощренный трюк? С какой целью?

— Злоба, Дэлглиш. Злоба против умершего или кого-либо из живых. Надежда навести на кого-то подозрение. Потребность создать проблемы. Например, для мисс Колтроп. Она не отрицает, что безрукий труп в шлюпке — ее литературная находка. Или для Дигби Сетона. Он — главный приобретатель от смерти сводного брата. Для мисс Дэлглиш. В конце концов, топорик-то ее…

— Это все догадки, не более. Топорик пропал — вот и все, что мы знаем. Нет никаких доказательств, что орудием послужил он.

— Теперь есть, Дэлглиш. Его вернули. Включите свет — увидите.

Топорик действительно вернулся домой. В дальнем конце комнаты стоял диванный столик восемнадцатого века, изящное изделие, памятное Дэлглишу с детства — тогда он был предметом обстановки в гостиной бабушки. Топорик всадили ровно посередине крышки, расколов полированную древесину пополам. Топорище торчало почти вертикально, как наглый восклицательный знак. В ярком свете люстры, залившем комнату, Дэлглиш ясно разглядел бурые пятна крови на металле. Без анализа, конечно, не обойтись, но он не сомневался, что это кровь Мориса Сетона.

— Я пришел сообщить вам результаты вскрытия. Подумал, что вам будет интересно. Я нашел дверь приоткрытой, вошел и позвал вас. И почти сразу увидел топорик. При данных обстоятельствах я позволил себе дождаться вашего прихода.

Если Реклессу и доставлял удовольствие успех его собственного маленького розыгрыша, он никак этого не показывал. Дэлглиш был далек от того, чтобы наделять его вкусом к драме. Однако мизансцена была приготовлена мастерски: тихая беседа в полутьме, внезапная вспышка света, шок при виде подло и безвозвратно испорченной красивой вещи. Ему потребовалось усилие, чтобы не спросить: стал бы Реклесс сообщать свои новости с такими вывертами, если бы дома находилась мисс Дэлглиш? А почему нет? Реклесс отлично знал, что с Джейн Дэлглиш сталось бы всадить топорик в крышку стола перед тем, как отправиться вместе с племянником в «Прайори-Хаус». Женщина, способная оттяпать ради своего удовольствия кисти трупу, легко пожертвовала с той же высокой целью семейной реликвией. Свою попытку разыграть маленький спектакль инспектор предпринял тщательно. Сейчас он уставился подозреваемому прямо в глаза в надежде, что в них не будет ни удивления, ни потрясения. Но Дэлглиш не доставил ему удовольствия. Решив, что уже может управлять своим голосом, он отчеканил:

— Завтра я поеду в Лондон. Я был бы вам признателен, если бы вы приглядели за домом. Вряд ли я буду отсутствовать более суток.

— Я наблюдаю за всеми на Монксмире, Дэлглиш. У меня уже готовы для них кое-какие вопросы. Во сколько вы с тетушкой покинули коттедж?

— Примерно без пятнадцати семь.

— Вы уходили вместе?

— Да. Если вам любопытно, не спохватилась ли моя тетка, выйдя из дому, что не взяла чистый носовой платок, то вынужден вас разочаровать. И главное: когда мы уходили, этой штуковины здесь еще не было.

Провоцировать Реклесса было бесполезно. Он спокойно парировал:

— Я пришел сюда около девяти часов. У него было в запасе целых два часа. Вы говорили кому-нибудь о приглашении на ужин, Дэлглиш?

— Нет, никому. Уверен, тетя тоже. Но это вряд ли существенно. Мы на Монксмире всегда знаем, дома ли хозяева: достаточно увидеть, горит ли свет.

— А запирать двери у вас не принято — очень удобно! Если в этом деле все идет по шаблону, то либо алиби обнаружится у всех, либо ни у кого.

Инспектор приблизился к диванному столику, извлек из кармана огромный белый платок и, обмотав им топорище, вырвал топорик из древесины. Подойдя с ним к двери, он обернулся.

— Он умер в полночь, Дэлглиш. В полночь. Когда Дигби Сетон уже час находился под арестом; когда Оливер Лэтэм веселился на театральном банкете на виду у двух рыцарей и трех рыцарственных леди Британской империи, не говоря о половине завсегдатаев всех культурных событий Лондона; когда мисс Марли, насколько известно мне и всем остальным, нежилась в гостиничной постели; и когда Джастин Брайс сражался с первым по счету за ту ночь приступом астмы. По крайней мере у двоих из них есть твердое алиби, а остальные двое вроде бы не очень-то переживают… Да, запамятовал: пока я вас ждал, сюда звонили. Некий Макс Герни. Просил вас перезвонить. Сказал, что вы знаете номер его телефона.

Дэлглиш удивился. Из всех его знакомых Макс Герни был последним, кто стал бы ему звонить, когда он в отпуске. Важнее то, что Герни был старшим партнером в издательстве, публиковавшем Мориса Сетона. Известно ли это Реклессу? Похоже, нет, иначе он бы как-то это прокомментировал. Инспектор развил колоссальную скорость и не обошел вниманием почти никого из тех, кто был как-то связан с Сетоном. Но до его издателя он пока не добрался, а может, счел это направление недостойным внимания.

Реклесс взялся наконец за дверную ручку.

— Спокойной ночи, Дэлглиш. Передайте тете мои соболезнования по поводу столика… Если вы все-таки правы и это убийство, то мы знаем о преступнике одно: он слишком увлекается детективами. — И он удалился.

Когда стих шум мотора машины, Дэлглиш позвонил Максу Герни. Тот, видимо, сидел и ждал звонка, потому что ответил сразу:

— Адам! Хорошо, что быстро перезвонили! Скотланд-Ярд уперся и отказывался сообщить, где вас искать, но я догадался, что вы в Суффолке. Когда вернетесь? Мы могли бы увидеться?

Дэлглиш сказал, что будет в Лондоне уже завтра, и услышал в голосе Макса облегчение.

— Пообедаем вместе? Отлично! Вас устроит в час дня? Где предпочитаете?

— Кажется, Макс, в свое время вы состояли членом клуба «Кадавр»?

— И сейчас состою. Хотите туда? Планты ради вас расстараются. Значит, в час дня в «Кадавре»?

Дэлглиш заверил его, что это прекрасный выбор.

17

Сидя в гостиной на первом этаже кукольного домика на Таннерс-лейн, Сильвия Кедж слушала завывание ветра и ежилась от страха. Она всегда ненавидела штормовые ночи, контраст между буйством стихии снаружи и глубоким покоем внутри коттеджа, спрятавшегося за скалой. Даже в бурю он оставался в коконе неподвижного воздуха, будто испускал испарения, против которых ничего не могли поделать внешние силы. Мало какая буря могла заставить дрожать окна коттеджа «Дубильщик», скрипеть его двери и бревна. Даже в самый сильный ветер ветки бузины за черным окном всего лишь вяло шевелились, словно им не хватало духу постучаться в стекло. Ее мать, нежась в кресле перед камином, часто повторяла: «Мне нет дела, кто что говорит, главное, что нам здесь очень уютно. Не хотелось бы мне в такую ночь оказаться в “Пентландсе” или в “Сетон-Хаусе”». Любимой фразой матери была: «Мне нет дела, кто что говорит». Она всегда произносила ее с безапелляционностью вдовы, ополчившейся на весь мир. Мать испытывала маниакальную потребность в уюте, ей хотелось забиться в тесную безопасную раковину. Природу она воспринимала как оскорбление, и безмятежность коттеджа «Дубильщик» служила ей убежищем скорее от мыслей, чем от ветров. Но Сильвия была бы только рада натиску холодного морского ветра, от которого двери и окна заходили бы ходуном. Это по крайней мере подтвердило бы существование внешнего мира и ее включенности в него. Она боялась этого гораздо меньше, чем здешнего противоестественного покоя, ощущения полной изоляции, когда сама природа пренебрегает ею, считает недостойной внимания…