Филлис Джеймс – Лицо ее закройте. Изощренное убийство (страница 61)

— Была ли дверь архива открыта, когда вы проходили мимо нее в пять часов?

Доктор Бейгли подумал секунду-другую, потом произнес:

— Думаю, она была заперта. Я почти уверен, что, если бы она была распахнута или приоткрыта, я бы это заметил.

— А без двадцати шесть, когда вы оставили пациентку и отправились наверх?

— Аналогично.

И Дэлглиш в очередной раз перешел к обычным, неизбежным, банальным вопросам. Были ли у мисс Болем враги? Известно ли доктору, по каким причинам кто-то мог желать ей смерти? Казалась ли она обеспокоенной в последнее время? Знал ли он, зачем она вызвала в клинику секретаря комитета? Мог ли он расшифровать записи в ее блокноте? Но доктор Бейгли не знал ничего. Он лишь сказал:

— Она была любопытная женщина в некотором отношении, застенчивая, немного агрессивная и на самом деле совсем не удовлетворенная своей работой. Но она была совершенно безобидна, последний человек, по моему мнению, к которому хотелось применить насилие. Нельзя передать словами, как это все ужасно. Похоже, чем чаще повторяешь эти слова, тем бессмысленнее они звучат. Но я полагаю, все мы чувствуем одно и то же. Произошедшее просто невероятно! Невообразимо!

— Вы сказали, мисс Болем не была удовлетворена работой? Этой клиникой тяжело управлять администратору? Из того, что я слышал, следует, что погибшая не отличалась особым умением строить отношения со сложными людьми.

Доктор Бейгли непринужденно ответил:

— О, нельзя же верить всему, что говорят! Мы здесь в основном индивидуалисты, но в целом все неплохо ладят. У нас со Штайнером бывают стычки, но мы никогда не ссоримся серьезно. Он хочет превратить клинику в психотерапевтический учебный центр, где повсюду, как мыши, снуют регистраторы и прочий младший персонал и, кроме того, ведется некоторая исследовательская деятельность. Словом, такое учреждение, где время и деньги тратятся на все что угодно, кроме лечения пациентов, особенно сложных больных. Можно не опасаться, что он добьется своего. Прежде всего региональный совет этого не допустит.

— А каковы были соображения мисс Болем по этому поводу, доктор?

— Собственно говоря, ей вряд ли полагалось иметь какое-либо мнение на этот счет, но это ей не мешало. Она была противницей фрейдизма и сторонницей эклектической медицины. Противницей Штайнера и моей сторонницей, если хотите. Но это не имело никакого значения. Ни доктор Штайнер, ни я не стали бы убивать ее из-за теоретических разногласий. Как видите, мы пока даже не дошли до того, чтобы сражаться на шпагах. Все это никак не связано.

— Я склонен согласиться с вами, — признал Дэлглиш. — Убийство мисс Болем было спланировано с величайшей тщательностью. Думаю, мотив был намного более весомый и серьезный, чем разница во мнениях или личностный конфликт. А вы, между прочим, знали, каким ключом открывается архив?

— Естественно. Если мне нужен какой-нибудь документ, я обычно иду за ним сам. Я также знаю, если вас это интересует, что Нейгл оставляет ящик с инструментами в комнате отдыха дежурных. Более того, когда я приехал сегодня в клинику, мисс Болем рассказала мне о Типпете. Но это едва ли имеет значение, правда? Нельзя ведь всерьез считать, что убийца надеялся очернить Типпета.

— Возможно, что и нет. Доктор, а скажите как человек, знающий мисс Болем: как бы она отреагировала, когда увидела разбросанные на полу архивные документы?

На мгновение на лице доктора Бейгли отразилось удивление, потом прозвучал резкий смех.

— Болем? Это же совершенно ясно! Она страдала манией чистоты. Совершенно очевидно, что она стала бы их подбирать!

— Она могла вызвать кого-нибудь из дежурных, чтобы сделать это или оставить все как есть в качестве доказательства до тех пор, пока виновный не будет найден?

Доктор Бейгли немного подумал и, судя по всему, решил отказаться от первого, весьма категоричного заявления:

— Никто не может сказать наверняка, как бы она поступила. Это лишь гипотезы. Возможно, вы правы, и она позвала бы Нейгла. Мисс Болем не боялась работы, но и осознавала важность своей роли заведующей административно-хозяйственной частью. Однако в одном я полностью уверен: она бы не ушла, оставив в комнате такой беспорядок. Она не могла пройти мимо коврика или картины, не поправив что-нибудь.

— А ее кузина? Они похожи? Насколько я понимаю, с вами сестра Болем работает больше, чем с любым другим консультантом.

Дэлглиш заметил, что его вопрос спровоцировал недовольный, хмурый взгляд доктора. С какой бы открытостью и честностью Бейгли ни говорил о своих мотивах, он был явно не расположен комментировать поведение других людей. Или кроткая беззащитность сестры Болем разбудила в нем защитные инстинкты? Дэлглиш ждал ответа. Примерно через минуту доктор резко ответил:

— Я не сказал бы, что эти двоюродные сестры были похожи. У вас сложится собственное впечатление о сестре Болем. Я могу лишь добавить, что полностью доверяю ей и как медицинской сестре, и как человеку.

— Она унаследует все состояние ушедшей кузины. Вы знали об этом?

— Нет, не знал. Но я надеюсь, ради ее же блага, что это окажется чертовски большая сумма и что она и ее мать смогут спокойно наслаждаться жизнью и тратить эти деньги. Я также надеюсь, что вы не будете терять время, изводя подозрениями невиновных людей. Чем скорее удастся раскрыть это убийство, тем лучше. Ситуация, в которой мы оказались, невыносима для нас.

Значит, доктор Бейгли знал о матери сестры Болем. Но тогда, вероятнее всего, об этом знало большинство сотрудников клиники. Дэлглиш задал последний вопрос:

— Вы сказали, доктор, что были одни в гардеробе для медперсонала с шести пятнадцати до без двадцати семь. Что именно вы там делали?

— Сходил в туалет. Помыл руки. Выкурил сигарету. Подумал.

— И это все, чем вы занимались в течение двадцати пяти минут?

— Да, все, суперинтендант.

Доктор Бейгли был никудышный лжец. Колебался он всего мгновение; цвет лица остался прежним; пальцы, державшие сигарету, почти не дрожали. Однако он чуть-чуть переусердствовал с равнодушием в голосе и чуть-чуть переиграл, изображая безразличие. И ему явно с большим трудом удалось заставить себя встретиться с Дэлглишем взглядом. Он был слишком умен, чтобы сказать что-то лишнее, но продолжал упрямо смотреть в глаза детективу, словно желая заставить его повторить вопрос и собираясь с духом, чтобы ответить.

— Спасибо, доктор, — спокойно произнес Дэлглиш. — Пока это все.

Глава третья

Так все и продолжалось: опрос пациентов, скрупулезная запись показаний, беспристрастная фиксация мимики и жестов подозреваемых с целью выявить хоть какие-то признаки страха, напряженную реакцию и попытки сменить тему разговора.

Фредерика Саксон последовала за доктором Бейгли. Дэлглиш заметил, что, встретившись на пороге, они старались не смотреть друг другу в глаза. Фредерика Саксон оказалась неброско одетой темноволосой энергичной женщиной двадцати девяти лет, от которой нельзя было добиться ничего, кроме коротких, но честных ответов на поставленные вопросы. Казалось, она получала некое извращенное удовольствие, говоря о том, что в одиночестве решала психологический тест у себя в кабинете с шести до семи вечера и не могла обеспечить алиби ни самой себе, ни кому-либо другому. Разговор с Фредерикой Саксон не принес ни пользы, ни новых сведений, но Дэлглиш не стал делать поспешных выводов о том, будто ей и правда ничего не известно.

Следующая свидетельница вела себя совершенно иначе. Мисс Рут Кеттл, очевидно, решила, что убийство нисколько ее не касается, и отвечала на вопросы Дэлглиша хотя и охотно, но с некоторым безразличием. Это позволяло сделать предположение, что ее мысли заняты более сложными проблемами. Набор слов, выражающих ужас и удивление, весьма ограничен, и персонал клиники использовал большинство из них в течение этого вечера. Мисс Кеттл отреагировала немного по-другому. Она высказала свое мнение о том, что убийство было особенным… и в самом деле очень странным. Она сидела, уставившись на Дэлглиша прищуренными глазами через толстые стекла очков в легком недоумении, будто она действительно находила случившееся странным, но не настолько странным, чтобы так долго это обсуждать. Но по крайней мере два факта, которыми она поделилась с ним, стоили внимания. Дэлглишу оставалось лишь надеяться, что им можно было верить.

Она не говорила ничего конкретного о своих передвижениях тем вечером, но благодаря своей настойчивости Дэлглишу удалось выяснить, что она беседовала с женой одного из пациентов отделения ЭШТ до тех пор, пока часы не показали без двадцати шесть, когда позвонила старшая сестра и сказала, что пациента можно забрать домой. Мисс Кеттл спустилась с посетительницей вниз, попрощалась с ней в холле и отправилась в архив, чтобы взять кое-какие документы. В помещении царил полный порядок, и она заперла за собой дверь, когда уходила. Несмотря на неуверенность, с которой мисс Кеттл говорила о том, что делала в течение вечера, насчет этого отрезка времени она не сомневалась. В любом случае, подумал Дэлглиш, это можно уточнить у старшей сестры Эмброуз. Второе существенное замечание было более расплывчатым, и мисс Кеттл высказала его с очевидным равнодушием, словно не осознавая всю его важность. Примерно через полчаса после возвращения в свой кабинет на третьем этаже она слышала, как прогрохотал служебный лифт, а этот звук нельзя было перепутать ни с каким другим.