Филлис Джеймс – Дитя человеческое (страница 50)

Тео повернул голову как раз вовремя, чтобы увидеть его — темные очертания мелькнули в узком просвете среди кустов и деревьев. Дом стоял особняком на расположенном на склоне широком поле. Мириам сказала:

— Не годится. Слишком на виду. В поле не укроешься. Лучше проедем дальше.

Теперь они продвигались в самую глубь леса. Дорога казалась бесконечной. С каждым ярдом она становилась круче и сужалась, так что Тео слышал, как ветви скребутся и царапаются о машину. Над головой вставало солнце, словно белое размытое пятно, едва видимое сквозь переплетенные ветви самбука и боярышника. На какое-то мгновение ему показалось, что они беспомощно скатываются вниз по зеленому туннелю, который окончится непроходимой живой изгородью. Уж не подвела ли его память, не надо ли было свернуть налево? Но вдруг дорожка стала шире, и они оказались на поросшей травой полянке. Впереди тускло мерцало озеро.

Тео остановил машину всего в нескольких метрах от него и вышел, потом повернулся, помогая Мириам поднять с сиденья Джулиан. На один момент она прильнула к нему, глубоко дыша, потом отстранилась, улыбнулась и пошла к кромке воды, положив руку на плечо Мириам. Поверхность пруда — скорее, это был именно пруд — покрывал такой густой слой зеленых листьев и водорослей, словно он был продолжением полянки. Там, где этого зеленого дрожащего покрова не было, воду, вязкую, как патока, усеивали крошечные пузырьки, которые легко перемещались и срастались, разделялись, лопались и исчезали. Утренняя дымка рассеивалась, открывая путь первому свету дня, и в местах, свободных от водорослей, отражалось небо. Внизу, в коричневато-желтых глубинах, неподвластные этому внешнему блеску, плотным слоем колыхались стебли водяных растений, спутавшиеся палочки и прутики и сломанные ветки, покрытые коркой ила, словно остовы давно затонувших кораблей. На краю пруда отдельные пучки набрякшего от воды тростника лежали на воде плашмя, чуть поодаль неслась возбужденная маленькая черная лысуха, и одинокий лебедь величественно прокладывал себе грудью путь среди водорослей. Пруд был окружен деревьями, они росли почти у самого края воды — дуб, ясень и платан, — напоминая блестящий театральный задник в зеленых, желтых, золотых и красновато-коричневых тонах, которые в лучах рассвета, казалось, сохранили, несмотря на осенние оттенки, свежесть и яркость весны. Молодое деревце на дальнем берегу горело желтыми листьями, его тонкие ветви оставались невидимыми на фоне первых лучей солнца, и казалось, что в воздухе повисли нежные золотые шарики.

Джулиан бродила вдоль кромки пруда.

— Здесь вода почище и берег довольно прочный. Тут можно умыться, — сказала она.

Тео с Мириам присоединились к ней и, встав на колени, опустили руки в озеро и плеснули жаляще холодной водой на лицо и волосы. Они смеялись от удовольствия. Тео увидел, что взбаламутил воду до зеленовато-грязного цвета. Такую воду опасно пить даже после кипячения.

Когда они возвратились к машине, он произнес:

— Что нам делать с машиной? Избавиться от нее прямо сейчас? Она может дать нам хоть какое-то укрытие, но слишком бросается в глаза, к тому же у нас почти кончился бензин. Его хватит самое большее на две-три мили.

— Избавляйся, — ответила Мириам.

Тео посмотрел на чаек. Время приближалось к девяти. Можно послушать выпуск последних известий. Наверняка банальных, предсказуемых, неинтересных, но послушать их стоит — это будет своего рода прощальный жест перед тем, как они оставят машину и окончательно отрежут себя от всех новостей, кроме своих собственных. Он с удивлением подумал о том, что не вспоминал о радио, даже не потрудился включить его в пути. Тео вел машину в таком напряжении, что звук незнакомого голоса, даже звуки музыки показались бы невыносимыми. Теперь же он протянул руку в открытое окно и включил приемник. Они нетерпеливо слушали сводку погоды, информацию о состоянии дорог — тех, что были официально закрыты, или тех, что больше уже не будут ремонтироваться, — о маленьких внутренних проблемах сокращающегося мира.

Тео уже собирался выключить приемник, когда голос диктора изменился, став медленным и зловещим: «А сейчас — предупреждение. Группа диссидентов, один мужчина и две женщины, едут на угнанном голубом автомобиле «ситизен» в сторону границы Уэльса. Прошлой ночью мужчина, предположительно — Теодор Фэрон из Оксфорда, силой проник в дом на окраине Кингтона, связал хозяев и украл их машину. Хозяйка, миссис Дейзи Кокс, сегодня ранним утром была найдена мертвой на своей кровати. Упомянутый мужчина разыскивается по обвинению в убийстве. Он вооружен револьвером. Каждого, кто увидит машину или этих троих людей, просят не приближаться к ним, но немедленно позвонить в Государственную полицию безопасности. Регистрационный номер машины — МОА-694. Повторяю номер — МОА-694. Еще раз напоминаю: мужчина вооружен и опасен. Не приближайтесь».

Тео машинально выключил радио. Он чувствовал лишь, как гулко бьется сердце, как физически ощутимое болезненное страдание навалилось и объяло его подобно смертельному недугу. Ужас и отвращение к самому себе едва не поставили его на колени. «Если это моя вина, я не вынесу ее», — подумал он и услышал голос Мириам:

— Значит, Ролф добрался до Правителя. Они знают про Омега, знают, что нас осталось только трое. Утешает одно: они не знают, что скоро роды. Ролф не смог сообщить им точную дату. Он ее не знает. Он считает, что у Джулиан впереди еще месяц. Правитель никогда не обратился бы к людям за помощью, если бы знал, что они могут обнаружить новорожденного ребенка.

Тео вяло произнес:

— Меня это не утешит. Я убил ее.

Голос Мириам зазвучал твердо, неестественно громко, она почти кричала ему на ухо:

— Ты не убивал ее! Если ей суждено было умереть от потрясения, это случилось бы, в тот момент когда ты вошел с пистолетом. Ты не знаешь, почему она умерла. Наверняка это произошло по естественным причинам. Это могло произойти и без тебя. Она была старая, со слабым сердцем. Ты же говорил нам. Ты не виноват, Тео, ты этого не хотел.

«Нет, — чуть не застонал он, — нет, я этого не хотел. Я не хотел быть эгоистичным сыном, равнодушным отцом, плохим мужем. Когда же я хоть чего-нибудь хотел? Боже, скольких бед можно было бы избежать, не будь я таким эгоистом!»

Вслух он сказал:

— Самое ужасное — то, что я получал от этого удовольствие. Я на самом деле получал от этого удовольствие!

Мириам разгружала машину, взваливая на плечи одеяла.

— От того, что связал старика и его жену? Ты не мог этим наслаждаться. Ты сделал лишь то, что должен был сделать.

— Я не то хотел сказать. Я не испытывал радости от того, что связал их. Но я наслаждался собственной силой, сознанием того, что могу сделать это. И то, что им было страшно, меня не волновало.

Джулиан не произнесла ни слова. Она подошла и взяла его за руку. Не приняв ее сочувствия, он раздраженно обернулся к ней:

— Скольких еще жизней будет стоить твой ребенок, пока он увидит свет? И для чего все это? Ты такая спокойная, такая храбрая, такая уверенная в себе. Ты говоришь о дочери. Какая жизнь ждет этого ребенка? Ты действительно веришь в то, что за ее рождением последуют рождения других младенцев, что даже сейчас есть беременные женщины, еще не знающие, что носят в себе новую жизнь? А если ты ошибаешься? Если это дитя — единственное? К какому же аду ты его приговариваешь! Можешь ли ты вообразить себе одиночество ее последних лет — ужасающие бесконечные годы без всякой надежды когда-нибудь услышать другой человеческий голос? Никогда, никогда, никогда! Мой Бог, разве у вас нет воображения, ни у одной из вас?

Джулиан тихо сказала:

— Ты думаешь, я никогда не размышляла об этом и о многом другом? Тео, я не жалею о том, что этот ребенок был зачат. Мысли о нем доставляют мне только радость.

Мириам, не тратя времени, уже вытащила из багажника чемодан и плащи и поставила на землю чайник и кастрюлю с водой.

Она сказала скорее раздраженно, чем сердито:

— Ради Бога, Тео, возьми себя в руки. Нам была необходима машина, и ты раздобыл ее. Возможно, тебе удалось бы выбрать машину получше и меньшей ценой. Но что сделано, то сделано. Если ты желаешь упиться своим горем, это твое дело, но оставь это на потом. Да, она умерла, и ты чувствуешь себя виноватым, и это ужасно. Привыкни к этому. Почему, черт возьми, тебе не испытывать чувство вины? Такова жизнь. Или ты этого раньше не замечал?

Тео хотел сказать: «В последние сорок лет я много чего не замечал». Но слова эти с их потворством угрызениям совести показались ему неискренними и постыдными. Вместо этого он произнес:

— После того, что мы услышали по радио, нам лучше избавиться от машины, и побыстрее.

Он снял «ситизен» с тормоза и налег плечом на багажник, отыскивая ногой точку опоры в усыпанной камнями траве. Он благодарил судьбу, что земля сухая и идет слегка под уклон. Мириам встала справа, и вместе они попробовали толкнуть машину. В первые секунды их усилия ни к чему не привели, затем «ситизен» стал легонько двигаться вперед.

— Толкай ее изо всех сил, когда я скажу, — сказал Тео. — Мы же не хотим, чтобы она застряла носом в грязи.

Передние колеса были уже почти у воды, когда он крикнул: «Давай!» — и они оба что было сил толкнули машину. Она перелетела через край озера и упала в воду с всплеском, который, похоже, разбудил всех птиц в лесу. Воздух наполнился их голосами и пронзительными криками, а тонкие ветви высоких деревьев задрожали. Водяная пыль вылетела вверх, забрызгав ему лицо. Слой плавающих листьев дрогнул и закачался. Тяжело дыша, они смотрели, как медленно, почти умиротворенно, машина выровнялась и начала погружаться, заполняясь водой через открытые окна. Прежде чем она совсем исчезла из вида, Тео, повинуясь какому-то импульсу, вынул из кармана дневник и швырнул его в озеро.