Филлис Джеймс – Бесспорное правосудие (страница 81)

Значит, нужно возвращаться. Надо вести себя как ни в чем не бывало. Выбравшись отсюда, он с дороги позвонит на Пелхем-плейс и скажет, что они возвращаются – потеряли мотоцикл и оказались в трудном положении. История правдивая – все можно проверить. Кроме того, он не бежал тайно из Лондона: Бакли было сказано, что они ненадолго уедут из столицы, чтобы Октавии легче было перенести смерть матери. Во всяком случае, здесь он не совершил ошибки. Никакого тайного побега. Все сходилось.

Но было еще кое-что. Ему требовалось алиби на время убийства Карпентер. Если Октавия согласится сказать, что они все время находились в ее квартире, никто и пальцем его не тронет. А Октавия сделает все, что он захочет, скажет то, что он попросит. Совокупление, случившееся сегодня ночью, было ему ненавистно, но он знал, что оно необходимо: физическая близость навсегда привяжет ее к нему. Он получит свое алиби. Теперь она не донесет на него. Но он надеялся на большее. Без нее он не доберется до денег. Им надо как можно скорее пожениться. Три четверти миллиона и дом, который может стоить еще полмиллиона, по крайней мере. А стряпчий еще говорил что-то о страховке. А мог бы он ее убить? Серьезно он об этом никогда не думал, и теперь особенно – возможно, через несколько месяцев или даже лет он вернется к этой мысли. Но когда они лежали рядом, не касаясь друг друга, он представил картину ее смерти – тело, увешанное старыми консервными банками с камнями внутри, идет ко дну среди камышей и исчезает навеки. В таком уединенном месте ее никто не найдет. Но тут же сам себе возразил: если все-таки ее найдут, тяжелые банки укажут на убийство. Лучше просто утопить – подержать под водой голову, а потом толкнуть ее, лицом вниз, в камыши. Даже если ее найдут, что увидят полицейские? Просто утопленницу. Возможно, несчастный случай или самоубийство. А он вернется в Лондон один и скажет, что они в первый же день поссорились, и она взяла мотоцикл и укатила в неизвестном направлении.

Впрочем, Эш знал, что все это фантазии. Октавия нужна ему живой. Нужно заключить брак. Нужны деньги, которые будут делать деньги: богатство сотрет все прошлые унижения и сделает его свободным. Сегодня они вернутся в Лондон.

И тогда он увидел руки. Они двигались как косяк бледных рыб, тянувшихся к нему из камышей, но, запутываясь в камышах, застревали. Среди них были совсем забытые руки, были и те, которые он хорошо по-мнил. Руки, которые избивали его, и колошматили, и лупили ремнем; руки назойливые, которые старались быть нежными, но пугали его, рыскающие руки – мягкие, влажные или твердые, ощупывающие его по ночам под одеялом, руки, закрывающие ему рот, ползающие по его неподвижному телу; руки врачей, социальных работников, учителя с ногтями лопатой и шелковистыми волосками на пальцах. Именно так он называл его в воспоминаниях – учитель, без имени, хотя у него он жил дольше всего.

– Поставь здесь свою подпись, мальчуган, это твоя сберегательная книжка. Половину денег, которые муниципалитет выделяет тебе на карманные расходы, нужно откладывать – не транжирить. – Он писал свое имя аккуратными печатными буквами, все время ощущая на себе неодобрительный взгляд. – Гарри? Такого имени нет. Оно должно писаться с одним «р» – это сокращенное от Гарет.

– Но так написано в моем свидетельстве о рож-дении.

Его свидетельство о рождении! Неполный документ. Нет фамилии отца. О его существовании говорила только увеличивающаяся с каждым годом казенная папка.

– Я хотел бы называться Эш, – сказал он. Так его и записали. Теперь это была его фамилия. Никакой другой ему не надо.

За именами пришли голоса. Вот дядя Маки, хотя тот ему вовсе не дядя, он орет на мать, а сам Гарри, забившись в угол, следит за развитием ссоры, ожидая побоев.

– Или уйдет этот проклятый выблядок, или уйду я. Выбирай – я или он.

Он дрался с дядей Маки, как дикая кошка, – царапался, пинался, плевал, вцеплялся ему в волосы. На этом негодяе все же остались его метки.

Теперь голоса заполнили все вокруг, заглушив даже шелест камыша. Озабоченные голоса социальных работников, подчеркнуто веселые голоса очередных приемных родителей, ищущих к нему подход. Школьный учитель думал, что нашел этот подход. Эш хотел научиться некоторым вещам в семье учителя – говорить, вести себя за столом, держать себя, как они. Ложась в постель, он вдыхал запах свежевыстиранного белья, такой же свежестью пахла и надетая через голову рубашка. Когда-нибудь он будет богатым и могущественным. Некоторые вещи важно знать. Наверное, стоит задержаться в доме учителя, сдать эти экзамены, которые, похоже, могут пригодиться. Сделать это нетрудно, учиться в школе вообще легко. Он вновь услышал голос учителя: «Мальчик, несомненно, умный. И коэффициент умственного развития у него выше нормы. Конечно, дисциплина хромает, но, думаю, мне удастся добиться положительных результатов». Однако дом учителя оказался чуть ли не хуже всех прочих мест заточения. В конце концов он почувствовал необходимость его покинуть, и уйти оказалось легко. Эш не улыбнулся, но внутренне наслаждался, вспоминая визг Анжелы, испуганное лицо ее матери. Неужели они и впрямь подумали, что он хотел трахнуть их глупенькую, самодовольную дочку? Он здорово нахлебался хереса в столовой прежде, чем заставил себя подойти к ней. Тогда ему нужно было выпить – но не сейчас. Тот случай научил его, что пить опасно. Нужда в алкоголе была так же губительна, как и нужда в людях. Ему вспомнились безумные телефонные звонки, социальные работники добивались, почему он это сделал, встречи с психиатром, рыдания матери Анжелы.

А потом был «Бэньярд-Корт» и Коли. Именно Коли привел его в камыши. Коли мало говорил и поначалу не задавал никаких вопросов, он мог проехать двадцать пять миль и не чувствовать усталости, умел разводить костры и готовить еду из консервов. Но и он оказался такой, как все. Эш помнил их разговор, когда они сидели около дома и смотрели сквозь камыши в сторону моря.

– Через три месяца тебе будет шестнадцать, и ты уйдешь из приюта. Я подумал, что мог бы подыскать квартирку, может, даже в районе Ипсуича. А то и снять коттедж в сельской местности. Ты найдешь работу, и мы могли бы жить вместе, просто как друзья, как живем сейчас. Ты мог бы начать собственную жизнь.

Но у него она уже была. Ему надо было освободиться от Коли. И Коли тоже ушел из его жизни. Неожиданно Эша охватила жалость к себе. Если бы только все они оставили его в покое. Тогда ничего, из того, что он совершил, не пришлось бы делать.

Но пора возвращаться назад – в хижину, к Ок-тавии, в Лондон. Она обеспечит ему алиби на время убийства Карпентер, они поженятся, он станет бо-гатым. С двумя миллионами – не меньше – все доступно.

И тут он услышал его, последний голос, голос тетки, кричавшей из камышей: «Уйдешь? О чем ты? Куда, черт возьми, ты уйдешь? Кто у тебя есть, кроме меня? Ты сумасшедший! Безумец чертов! Ты что, еще этого не понял? Потому тебя отовсюду и вышвыривают через пару недель. И чем тебе не нравится мой дом? У тебя есть еда, одежда, крыша над головой. Ты получаешь подарки – фотоаппарат, этот чертов «Кавасаки». Это стоит уйму денег. А все, что мне надо, даст с радостью любой мужчина. Множество мужчин, и еще заплатят за это хорошие деньги».

Голос продолжал звучать – молящий, вкрадчивый, визжащий. Эш зажал ладонями уши и еще крепче сжался в комок. Через несколько минут голос затих, как в тот момент, когда он думал, что одним ударом отсек его навсегда. Но ярость не уходила. Не выпуская тетку из головы, вспоминая прошлое, он распалил себя так, что, поднявшись, понес эту ярость в хижину, как пылающий уголь в груди.

Глава сорок четвертая

Октавия провожала Эша глазами, пока он не скрылся из виду, потом прошла через дом к другому выходу и остановилась, глядя на воду, отделявшую ее от тропы, ведущей в лес. Вдали виднелись редкие деревья, а когда их неожиданно осветило солнце, ей показалось, что сверкнул золотом, словно тропическая птица, болтавшийся на кусте парик. Деревья казались ужасно далекими, и Октавию впервые пронзило желание самой стать деревом, чтобы освободиться от первобытной дикости этой вязкой зеленой массы, почувствовать крепость своих ветвей. Порывы ветра время от времени заставляли морщиниться стоячую воду. На поверхности образовались радужные пятна от вытекшего из мотоцикла топлива. Ветер усиливался. Свистящий шелест камышей постепенно нарастал, а сами они колыхались, сгибались и раскачивались на переменчивом свете солнца. Октавия стояла, и ее мысли занимала прошедшая ночь и это прохладное утро.

И это все? Неужели любовь такая? Она не очень хорошо помнила, как представляла себе первую ночь любви, кроме того, что в ее воображении они сливались в цепком объятии, каждой клеткой стремясь соединиться друг с другом. Но в жизни это больше походило на медицинский эксперимент. «Слишком холодно, чтобы раздеваться», – сказал Эш, и они лишь сняли кое-что из одежды, не помогая друг другу и отводя глаза в сторону, а сам любовный акт начался без всякой прелюдии. И во время этого короткого, почти грубого совокупления он ни разу ее не поцеловал. Казалось, он не переносил вкуса ее губ – его устраивала любая форма близости, кроме поцелуя. Ничего, в следующий раз будет лучше. Он встревожен, им было холодно и неудобно. Нельзя ведь разлюбить человека из-за того, что первая ночь оказалась не такой, как она себе представляла. Ведь днем было чудесно: они вдвоем осматривали дом, раскладывали по полкам продукты, играли в общее хозяйство. Она любит его. Конечно, любит. А если она его бросит – первый раз такая мысль пришла ей в голову, – что с ней станет?