Филис Каст – Избранная луной (страница 42)

Шальная догадка нарушила ход ее мыслей. Там, у ручья, я не пряталась от солнца, и дело кончилось пожаром. Я подожгла лес. Как? Как у меня получилось? Мари одернула себя. Потом. Успею еще об этом подумать. Только не сейчас. И, продолжая рассуждать вслух, девушка положила себе порцию рагу.

– Надо быть бдительной, чтобы никто нас здесь не нашел, но мне не привыкать: как-никак, мы с мамой всю жизнь держали в секрете нашу нору. – Для этой цели служила целая система предосторожностей, и Мари знала их так же хорошо, как умела вдохнуть жизнь в рисунок на бумаге. – И мне нужно сделать все возможное, чтобы тебя никто никогда не нашел, не обидел, не разлучил со мной. – Мари задышала глубоко, размеренно, чтобы справиться с нахлынувшим страхом. – Надо прятаться. Будешь учиться прятаться, пока не достигнешь совершенства, пока не научишься появляться из ниоткуда и таять как дым.

Ригель чихнул и опять захрустел кроличьими костями. Мари улыбнулась бы, глядя на него, но уголки губ упрямо не желали подниматься.

Что дальше? Поохотимся, соберем урожай, покончим с домашними делами – а потом? Чем мы станем заниматься? Чем заполним нашу жизнь?

Мари снова застыла не дыша, глядя в чугунок с рагу, и лишь тогда спохватилась, когда Ригель заскулил и потерся о ее ногу.

– Прости, – поспешно сказала она и положила ему добавку, а сама устроилась рядом, чтобы тоже пообедать. – Вот что мы будем делать дальше. Переживем день, другой, третий. Вместе. – Мари решительно взяла деревянную ложку, через силу проглотила кусок, другой, третий. Ну и пусть слезы текут по щекам, а сердце разрывает нестерпимая боль.

Мари не ожидала, что так просто будет изменить распорядок сна и все связанные с ним привычки. Засыпала она легко, спала крепко, и одна из причин, возможно, крылась в том, что она убегала в мир снов от печали, подстерегавшей ее днем. Лишь во сне Леда снова оживала, лишь во сне Мари вновь была счастливой, а Ригель – игривым щенком.

Крики после захода солнца начались на седьмую ночь после смерти Леды. На закате Мари заперла дверь на засов, как вошло уже у нее в привычку, и принялась доделывать пробную живоловку для кроликов. Ригель безмятежно грыз оленью кость, которую Мари добыла утром – неподалеку хищники задрали оленя. Первый крик звучал настолько дико, что Мари приняла его за звериный рев.

Второй крик раздался уже ближе, и человеческого в нем было больше. Ригель выронил кость и утробно зарычал.

– Никуда от меня не отходи, – велела Мари, хотя Ригель и не нуждался в команде. Если не считать тренировок, когда он учился прятаться, щенок никогда не отходил от нее далеко и не выпускал ее из поля зрения. Мари отодвинула засов, и они вылезли наружу и пустились сквозь ежевичник по извилистой тропке, что петляла вокруг норы. Мари и Ригель не покидали спасительных зарослей ежевики, а остановились у самой границы кустов и прислушались.

Новые крики слышались уже на некотором отдалении, и с каждым разом звучали все глуше. Мари прислушивалась, пока они не стихли совсем, и тогда они с Ригелем вернулись в нору, заперев дверь на засов.

Мари взяла угольный карандаш, достала чистый лист бумаги. Рука совсем отвыкла держать карандаш, и Мари с изумлением поняла: она ничего не рисовала со дня маминой смерти. Перед ней вдруг замелькали образы матери – ее улыбка, нежные руки, густые волосы, ласковые серые глаза – и до дрожи потянуло перенести это все на бумагу.

– Сначала дела, а потом мама. Потом нарисую, – сказала себе Мари и, взяв карандаш, стала делать заметки о криках. Поняла, что зря их не сосчитала, и записала отдельным пунктом: «В СЛЕДУЮЩИЙ РАЗ СОСЧИТАТЬ КРИКИ». И продолжила: записала, с какой стороны они слышались, сколько длились, и что голос был один, мужской.

– На юго-восток завтра не пойдем, – сказала она Ригелю. – Мы в ту сторону и так не ходим далеко, ведь там Поляна собраний и норы, но там еще и ягодные места, и ягоды наверняка поспели. Поищем ягоды на севере, а то и вовсе без них обойдемся. – Мари записала пункт о ягодах, с пометкой: поискать в других местах.

Затем она достала другой лист бумаги, провела рукой по гладкой поверхности и, закрыв глаза, представила образ матери. Собравшись с мыслями, открыла глаза – и за работу.

Справилась она быстро. Будто очнувшись от сна, заморгала, протерла глаза и взглянула на свое творение.

С рисунка ей улыбалась Леда. Она сидела у очага, на своем любимом месте, где обычно плела корзины. Лицо светилось знакомым теплом и радостью – с таким выражением Леда смотрела на дочь, сколько Мари себя помнила. Девушка осторожно коснулась наброска и лишь тогда поняла, что плачет, когда слезы закапали на бумагу с печальным звуком: крап, крап, крап. Мари судорожно промокнула листок и, прихватив его с собой, улеглась на бывшую Ледину постель, где спала теперь вдвоем с Ригелем. Прижав к груди листок, Мари свернулась клубком, а Ригель пристроился рядом.

Однако в ту ночь Мари не забылась, как обычно, тяжелым, полным видений сном. В этот раз она долго лежала в ожидании криков, прислушивалась и все думала, думала…

21

Мари и Ригель проснулись на рассвете. Вначале ее удивляло, до чего же легко вставать с первыми лучами солнца и ложиться с последними. Солнце взошло – пора просыпаться. Солнце село – время ложиться. На самом деле так оказалось куда проще – жить в едином ритме с солнцем.

О луне она будто забыла. Почти забыла.

Мари кормила Ригеля и жевала сушеные яблоки, а сама трудилась над живоловками, с которыми возилась вот уже несколько дней. Приладив последнюю деталь, она с улыбкой подняла готовую ловушку.

– Ригель, наконец-то получилось!

Щенок оторвал голову от плошки с кроличьим рагу, и, разделяя с ней радость, принялся крутиться, изворачиваться так, будто превратился в один виляющий хвост.

– Ну, доедай свой завтрак. Поставим ловушку – и пойдем грибы собирать!

Ригель понял. Увидев, как он отозвался на ее улыбку и бодрый голос, Мари вздохнула и прислушалась к себе.

Впервые после маминой смерти я улыбаюсь.

Мысль эта потрясла Мари до глубины души. Но непонятно, что поразило ее больше – то ли тот факт, что она могла улыбаться, то ли реакция Ригеля: именно из-за нее она осознала всю глубину своей печали – их печали.

– Ты этого не заслужил, – обратилась Мари к щенку, и тот вновь отвлекся от еды и посмотрел на девущку, нетерпеливо помахивая хвостом. – Ты достоин счастливой семьи. Да ты и жил в счастливой семье. – Ригель тявкнул, и Мари через силу сложила губы в улыбку. Попробую ради Ригеля. Ради Ригеля буду улыбаться.

Щенок, доедая свой завтрак, наблюдал за Мари, пока та наносила на лицо глину, чтобы огрубить черты, и радостно стучал по полу хвостом в ответ на ее улыбку.

Мари не хотелось наносить маску, но привычка и страх все-таки заставили ее сесть за стол и поработать над маскировкой. Волосы красить она не стала.

– Не буду больше. Ну и пусть они не такие, как у всех. Мне все равно, – сказала она Ригелю, и тот запыхтел, будто в знак согласия.

Приведя себя в порядок, Мари взяла заплечную сумку, которую собирала теперь каждый вечер перед сном. Там лежали нож, праща с запасом гладких камней, бурдюк со свежей смесью лавандового масла и соленой воды на случай, если сумерки застигнут их в лесу и придется отбиваться от волкопауков. Мари уложила в сумку остатки кролика для Ригеля, а для себя – рулет из капустного листа, с начинкой из толченых подсолнечных семечек, зеленого лука, капусты и остатков грибов из Лединых запасов.

– Ну вот, – сказала она Ригелю, когда они вышли за дверь, – пойдем в сторону, противоположную той, откуда вчера слышали крики. Хорошо, что весенние грибы растут и в другой стороне, и идти недалеко. Живоловку поставим там же, в ясеневой роще. Когда мы там были с мамой, то сошлись на том, что место для ловушки отличное. – Мари помолчала, выждав, пока минует боль, что пронзала сердце всякий раз, стоило вспомнить о повседневных мелочах, которыми они занимались с Ледой. Мари приободрилась и попыталась вновь улыбнуться Ригелю, но безуспешно. – Все равно надо быть настороже. И много тренироваться. – Мари сосредоточилась, представила, как Ригель затаился под дверью.

Не успела она вслух произнести команду, как Ригель тенью метнулся обратно в нору и замер у входа.

– Молодчина! Я так тобой горжусь! – Мари присела с ним рядом и начала целовать, ласкать щенка, а Ригель лизал ее щеки, хвостом выбивая дробь по деревянной двери.

«Девочка моя, не прячь от него свою радость», – почти услышала Мари мамин голос, когда, взяв посох, повела Ригеля сквозь ежевичник. Мари тут же одернула себя. Надо сосредоточиться на том, что здесь и сейчас. Грезить наяву опасно. Мечты придется отложить на потом, когда они с Ригелем будут дома, в постели, а все опасности останутся за запертой дверью.

Как обычно, они остановились у самой границы ежевичника. Мари внимательно огляделась, прислушалась, но еще внимательнее следила она за Ригелем. Щенок всегда раньше нее чуял опасность. Убедившись, что он совершенно спокоен, Мари вышла из зарослей, протянула руки и крикнула: «Прыгай!». Ригель вмиг очутился в ее объятиях, Мари взяла его половчее, так что он повис на ее левой руке, а правая оставалась свободной.

– Какой ты стал тяжелый! – сказала она Ригелю, и тот лизнул ее в ухо. – Нельзя, а то уроню тебя, и ты треснешь, как арбуз! – Щенок уткнулся мокрым носом ей в шею, и Мари едва не захихикала, но вместо смеха у нее вырвался стон – она как раз нагнулась за ловушкой с увесистым щенком на руках. – Я не шучу, Ригель, дома буду упражняться, поднимая тебя. Поднимать – опускать, поднимать – опускать. Надо мне тренировать мышцы, либо тебе больше не есть и не расти, а это вряд ли возможно. – Мари свернула в можжевеловую рощицу, огибавшую их нору; лучше не думать о том, что же будет, когда Ригель вырастет и станет тяжелей, чем она.