Филиппа Грегори – Последняя из рода Тюдор (страница 97)
Я остаюсь в своей комнате, и меня переполняет ярость от горя. Едва не задыхаюсь из-за потери сестры и из-за ненависти к королеве. Почти не ем, домочадцам приходится заставлять меня проглотить хоть кусочек раз в день. Наверное, ничего не изменится, если я тоже умру, ведь я не попрощалась с сестрой и не могу позаботиться о ее сыновьях. Мне нельзя быть с мужем и воспитывать его детей. Елизавета сделала меня такой же одинокой, как и она сама – единственный ребенок, сирота. Думаю, ее сердце такое же маленькое, как и у меня, а ее умственное развитие остановилось в том возрасте, когда умерла мать и никому не было известно, кто такая Елизавета. Пусть я мала, но не мелочна, в отличие от нее.
Я не собиралась вылезать из постели, пока миледи бабушка не постучала в дверь.
– У нас посетитель. Не хочешь выйти в мой приемный зал и посмотреть, кто приехал к тебе?
– Кто? – угрюмо спрашиваю я, не отрывая головы от подушки.
Она заглядывает ко мне с улыбкой, которую я не видела уже месяц.
– Сэр Оуэн Хоптон, попечитель Катерины. Он отвез ее сына Томаса Сеймура к его брату и бабушке в Ханворт и передал кольца и послания для Неда Сеймура. А теперь он решил навестить тебя.
Я отбрасываю одеяло и спрыгиваю с кровати. Горничная приносит мое миниатюрное платье, рукава и чепец.
– Попросите его подождать, я уже иду.
Бабушка уходит, а я спешу одеться и присоединяюсь к ней в приемном зале. Перед Кэтрин стоит рослый уставший мужчина с беретом в одной руке и бокалом вина в другой. На полу у двери – коробка и высокая накрытая клетка. Он откладывает вино и берет, кланяется, положив руку на сердце.
– Леди Мария, – приветствует меня сэр Оуэн. – Большая честь.
Я отшатываюсь, когда он опускается передо мной на колени, словно перед королевой.
– Прошу, встаньте.
– Извините меня за то, что принес дурные вести. – Сэр Оуэн не выпрямляется до конца, чтобы его лицо оставалось на уровне с моим. – Я полюбил и зауважал вашу сестру за то недолгое время, когда она почтила наш дом своим присутствием. Ее смерть сильно опечалила и меня, и мою жену. Мы были готовы на что угодно ради нее.
Чтобы ответить ему, мне надо забыть о собственной печали. Смерть принцессы не то же самое, что потеря члена семьи.
– Понимаю, – говорю я. – Знаю, вы старались изо всех сил, чтобы спасти Катерину.
– Мы делали все возможное. У нее не было аппетита, но мы заставляли ее есть и давали еду со своей кухни, хотя средств на ее пропитание не выделялось.
От мысли о злопамятной скупости Елизаветы меня бросает в дрожь, но я выдавливаю улыбку.
– Уверена, она нашла хорошее последнее пристанище в вашем доме. И если для меня самой настанут более счастливые времена, я не забуду, что вы были добры к моей сестре.
Сэр Оуэн качает головой.
– Я не добиваюсь вознаграждения, – говорит он. – И приехал не за благодарностью. Знакомство с такой великой леди было для меня честью.
С горькой иронией я думаю о том, как бы сама Катерина прокомментировала свое «восхождение к величию». Только она поделилась бы со мной мрачной шуткой. Я лишь киваю в ответ.
– Я привез кое-что из ее вещей. Ее супруг, граф Хартфорд, попросил передать вам некоторые книги, Библию и учебники. Граф пожелал, чтобы у вас хранился учебник по итальянской грамматике, посвященный самим автором вашей старшей сестре, леди Джейн Грей.
– Спасибо, – благодарю я.
– И еще я привез вам это, – чуть скромнее добавляет он. Взгляд бабушки падает на клетку в дальней части комнаты.
– Только не обезьяну! – восклицает она.
Впервые за несколько недель я готова рассмеяться, хоть и не в подходящий момент. Все вспоминают, какой трагичной была жизнь Катерины, а я также запомню ее легкомысленность и очарование. Ее скорбный душеприказчик путешествует по Англии с коробкой книг и питомцем в клетке – как типично для молодой женщины, в которой великая страсть сочеталась с забавными капризами.
– Что у вас там?
– Это и
– Ни в коем случае!
– Мы не можем держать его, а герцогиня Сомерсет отказалась забирать животное в Ханворт.
– И я не стану! – не поддается бабушка.
Он снимает чехол с клетки, и я вижу Мистера Ноззла, который сидит в углу, будто языческий божок, с вечно грустным лицом. Он дрожит от такого холодного приветствия. Клянусь, он узнал меня и с надеждой подходит к дверце, показывая черными кончиками пальцев, что надо повернуть ключ.
– Ну вот, он вас помнит, – приободряет меня сэр Оуэн. – После смерти хозяйки даже не желал выходить. Тосковал по ней, как настоящий христианин.
– Немыслимо, – доносится с высокого стула моей бабушки, но она не запрещает мне открыть клетку и выпустить повзрослевшего и, кажется, погрустневшего Мистера Ноззла. Он сразу прыгает мне на руки.
– Можно его оставить? – спрашиваю я у Кэтрин.
– Ох, девчонки! – сетует она, будто я снова вместе с маленькими Джейн и Катериной выпрашиваю неподходящих питомцев.
– Пожалуйста! – Я слышу голос Катерины в своем. – Пожалуйста, он не будет мешать, обещаю. – Мне вспоминается солнечный день в спальне Джейн, когда Катерина отказывалась уводить обезьянку и врала насчет вшей.
– Что ж, оставляй, – снисходительно позволяет бабушка. – Но чтобы не рвал вещи и не устраивал беспорядок в моих комнатах.
– Я буду следить за ним и держать в чистоте, – даю я обещание. Мистер Ноззл хватает меня за большой палец, будто мы заключаем соглашение. – Она его обожала.
– Да, у нее было любящее сердце, – отмечает сэр Оуэн. – Невероятно любящее сердце.
Кто-то отделал его жакетик черной лентой, так что Мистер Ноззл тоже в трауре по молодой хозяйке, которая так любила его. Он поднимает на меня свои печальные глаза, и я держу его на согнутой руке.
– А что насчет кошки и собаки?
Его печальное лицо становится еще мрачнее.
– Кошка уже постарела и живет у нас на конном дворе. Не очень, знаете ли, преданное животное. Я не стал ее ловить и привозить сюда.
– Правильно, – спешит согласиться бабушка. – Нам не нужна еще одна кошка.
– А вот собачка Джо… – Сэр Оуэн замолкает.
– Ее вы тоже не привезли?
– Увы, не мог, – отвечает он.
– Почему? – спрашиваю я, хотя уже догадываюсь.
– Она не отходила от постели леди Катерины все последние дни. Отказывалась есть. Это было невероятно. Ее светлость попросила положить мясо на пол ее спальни. Даже готовясь ко встрече с Богом, она не забыла свою маленькую собачку.
– Продолжайте, – прошу я.
– Она спала в изножье кровати, а когда ее светлость сама закрыла себе глаза, собака тихонько заскулила и положила голову на ноги своей хозяйки.
Бабушка покашливает, не в силах вынести эту слезливую сцену.
– Правда? – спрашиваю я.
– Правда. Нам пришлось унести тело, как вы понимаете, забальзамировать и поместить в свинцовый гроб. Чтобы вы знали, она была похоронена, как и положено принцессе.
Я знаю. Уж мне ли не знать?
– Собачка повсюду следовала за телом, как главная скорбящая, и, честно сказать, мы не осмеливались прогнать ее. Господь видит, мы не хотели проявлять неуважение к леди Катерине. Но она же всегда разрешала своей собаке бегать за ней, вот и мы не стали останавливать ее даже после смерти хозяйки.
В день похорон был красивый катафалк, очень достойный, задрапированный черно-золотыми тканями, как и подобает, впереди шел глашатай, а позади – семьдесят семь скорбящих придворных, а также мои домочадцы, многие местные и даже приехавшие издалека люди. Ну, и ее светлость, конечно, – все было организовано прекрасно. – Он кланяется моей бабушке. – Народ шел за катафалком к часовне, и маленькая собачка следовала за ними, хотя в тот момент ее никто не заметил среди флагов, глашатая и почестей от двора. Я бы не позволил, если заметил, но скажу вам правду, я горевал, словно хоронил собственную дочь, – не сочтите за грубость, о ее высоком положении я не забывал. Более красивой леди я никогда не служил и наверняка подобных ей больше не увижу.
– Да, да, – соглашается бабушка.
– Леди Катерину похоронили в часовне, и на ее могиле поставили большой камень, вокруг флажки и вымпелы. После молитв и благословений все пошли по домам. За ее душу не молились, – уточняет он, поглядывая на ярую протестантку Кэтрин. – Мы же знаем, что чистилища больше нет. Но мы все просили Господа о том, чтобы она попала в рай и не мучилась, а затем отправились домой.
А вот маленькая собачка не пошла. Странно, но она осталась одна в часовне. И никто, даже парень с конюшни, которому она так нравилась, не смог увести животное. Мы пытались выманить ее хлебом и даже мясом. Она отказывалась. Мы обвязали веревку вокруг ее шеи и потянули за собой, но собака вырвалась из ошейника и побежала обратно в часовню, чтобы лечь на надгробный камень. Мы ее отпустили. Собачка закрыла глаза, сунула нос под лапу, будто скорбела. А утром бедняжку нашли холодной и недвижимой – не захотелось ей жить без хозяйки.
Я перевожу взгляд на бабушку и вижу то же искривленное выражение лица, что сейчас можно заметить и на моем лице. Я кусаю губы изнутри, лишь бы не расплакаться из-за смерти маленькой мопсихи, не расплакаться из-за смерти сестры и краха моей семьи, который настиг нас без какой-либо причины.
Спустя пару мгновений сэр Оуэн нарушает тишину.
– Зато скоро приедет повозка с коноплянками, – вдруг радостно добавляет он.