Филиппа Грегори – Первая роза Тюдоров, или Белая принцесса (страница 98)

Миледи дрогнула, столкнувшись с моей неожиданной и совершенно неприкрытой яростью.

— Не знаю, не знаю, — пробормотала она. — Не сердись, Элизабет. Я всего лишь пытаюсь обеспечить и твою, и нашу общую безопасность. Но я просто больше ничего не понимаю! Где сейчас находятся эти мятежники?

— В Блэкхите, — сказала я. — Но они понесли большие потери, войдя в графство Кент. Там возникла жестокая схватка, и…

— Неужели лондонцы намерены открыть перед ними городские ворота? — в ужасе прервала меня миледи. Мы обе прислушались: даже за стенами Тауэра было отлично слышно, какой рев стоит на ближайших улицах. Миледи вцепилась мне в руку. — Скажи, как ты думаешь, горожане и ополчение могут впустить мятежников в Лондон? Могут они предать нас?

— Не знаю, — покачала головой я. — Давайте лучше поднимемся на стену и посмотрим оттуда. Может быть, нам удастся понять, что происходит внизу.

Моя свекровь, мои сестры, кузина Мэгги, Артур и даже младшие дети — все следом за мной поднялись по узкой каменной лестнице на крепостную стену. Оттуда хорошо было видно пространство и на юг, и на восток, где река исчезала за излучиной, и вскоре стало ясно, что совсем рядом, всего в каких-то семи милях от нас, повстанцы Корнуолла победоносно завершают захват Блэкхита, селения, расположенного неподалеку от дворца Гринвич, и явно намерены встать там лагерем.

— Моя мать тоже как-то стояла на этой стене в осажденном Лондоне, — рассказывала я детям, — и я, тогда еще совсем маленькая девочка, стояла с нею рядом.

— А ты боялась? — спросил у меня шестилетний Генрих.

Я обняла его и тут же с улыбкой почувствовала, что ему хочется вырваться из моих объятий и стоять отдельно, прочно расставив ноги, и выглядеть независимым воином, готовым к сражению.

— Нет, — сказала я. — Я не боялась, потому что знала, что мой дядя Энтони непременно нас защитит. А еще я была уверена, что народ Англии никогда не причинит нам зла.

— Ничего, теперь я буду вас защищать, — пообещал Артур. — И если враги придут сюда, они сразу поймут, что мы полностью готовы к сражению. Я их ни капельки не боюсь!

И я почувствовала, как стоявшая рядом со мной миледи в страхе отшатнулась от края стены. У нее, в отличие от Артура, отнюдь не было такой уверенности.

Мы прошли по стене на северную сторону крепости, чтобы посмотреть, что творится на улицах города. От дома к дому бежали молодые подмастерья, стуча в двери и выкликая людей на защиту городских ворот; народ вытаскивал оружие из подвалов и покрытых пылью старых сундуков, готовя к бою старые мечи и пики. Обученные отряды ополчения устремились к городским стенам, готовясь к обороне.

— Видишь? — указал мне на них Артур.

— Смотрите, сколько людей готовы за нас сражаться, — тут же сказала я королеве-матери. — Они вооружаются и явно намерены противостоять мятежникам. А сейчас они бегут к городским воротам, чтобы их запереть.

Но у миледи на лице по-прежнему было написано сомнение, и я поняла: она боится, как бы лондонцы не распахнули городские ворота настежь, как только услышат, что мятежники требуют отменить налоги.

— Ну, так или иначе, а в Тауэре мы в безопасности, — заметила я. — Ворота крепко заперты, решетка спущена, и потом у нас есть пушки!

— Я надеюсь, Генрих подоспеет со своей армией и спасет нас, как ты думаешь? — дрожащим голосом спросила миледи.

Мы с Мэгги незаметно подмигнули друг другу, и я сказала:

— Я уверена, что вскоре он будет здесь.

Но в итоге именно лорд Добни, а не Генрих, обрушился на измученных длительным переходом мятежников, только-только устроившихся отдохнуть. Кавалерия Добни мчалась сквозь ряды спящих на земле людей, нанося рубящие и режущие удары направо и налево, словно упражняясь в фехтовании среди стогов сена. Мечами, впрочем, были вооружены не все; у некоторых были булавы — это такой большой, тяжелый шар на цепи, способный расколоть человеку голову, как орех, или превратить лицо в котлету, даже если оно прикрыто металлическим забралом. Другие, с копьями наперевес, с ходу пробивали насквозь людские тела или орудовали боевыми топорами, страшное острие которых способно разрубить даже металлические латы. Генрих весьма четко спланировал это сражение, поместив кавалерию и лучников по разные стороны от армии повстанцев, так что у тех не было шансов на спасение. Мятежники, вооруженные в основном дрекольем и вилами, выглядели как перепуганные овцы, которых согнали сюда с убогих пустошей; они всем стадом бросались то в одну сторону, то в другую и в ужасе метались, пытаясь вырваться из этого кольца и спастись. Слыша в воздухе свист тысяч стрел, они бросались бежать и тут же оказывались под копытами кавалерии; они шарахались в другую сторону и натыкались на пехоту, вооруженную пиками и аркебузами, грозно надвигавшуюся на них и совершенно не внемлющую никаким призывам о братстве.

В итоге армия мятежников была поставлена на колени и легла лицом в грязь, даже не успев бросить оружие и поднять руки в знак того, что они сдаются. Их вожак сбежал еще во время сражения, спасая собственную жизнь, однако его догнали и поймали, точно запаленного оленя после долгой охоты. Лорд Одли, считавшийся предводителем повстанцев, передал свой меч лорду Добни, своему другу детства, и тот с мрачным видом этот меч принял. Но ни тот, ни другой не были полностью уверены, что сражались за правое дело и на «правильной» стороне; складывалось ощущение, что капитуляции противника не хватало уверенности, а нашей победе — благородства.

— Все. Опасность нам больше не грозит, — сказала я детям, когда в Тауэр прибыли разведчики и рассказали, что сражение закончено. — Армия вашего отца одержала победу над теми плохими людьми, которые подняли восстание, и они теперь отправились по домам.

— Жаль, что не я возглавлял нашу армию! — воскликнул маленький Генрих. — Я бы выбрал себе булаву! Бах! Бах! — И он прогарцевал по комнате, изображая всадника, который в одной руке держит поводья мчащегося галопом коня, а в другой — булаву.

— Возможно, тебе еще удастся всласть повоевать, когда ты станешь постарше, — утешила я его, — но вообще-то я надеюсь, что теперь нам удастся хотя бы некоторое время пожить мирно. Повстанцы вернутся в свои дома, а мы — в свои.

Артур, дождавшись, когда младших детей что-то отвлечет, подошел ко мне и тихо сказал:

— На рынке Смитфилд строят виселицы. Ужасно много виселиц! Так что некоторые из повстанцев точно домой не вернутся.

— Ну что ж, наказать бунтовщиков необходимо, — поспешила я защитить Генриха перед его помрачневшим сыном. — Король не может без конца проявлять терпимость и милосердие.

— Но он продает жителей Корнуолла в рабство! — возмутился Артур.

— В рабство? — Я была настолько потрясена, что некоторое время молча смотрела в серьезное лицо сына. — В рабство? Кто это тебе сказал? Он, наверно, ошибся?

— Мне сказала об этом сама миледи королева-мать. Король намерен продать их варварам на галеры; там их прикуют к веслам цепями, и они будут грести, пока не умрут. А некоторых он хочет продать в рабство в Ирландию. После этого у нас в течение по крайней мере целого поколения не найдется в Корнуолле ни одного друга! Разве король может продавать своих подданных в рабство?

Я молча смотрела на сына, понимая, какое наследство мы ему можем оставить, и не находила ответа.

Да, мы одержали победу, но она была завоевана с такой неохотой, что принесла мало радости. Генрих без энтузиазма посвящал в рыцарство тех, кто особенно отличился в сражении, и эти «герои» с ужасом думали о том, что теперь, удостоившись такой чести, вынуждены будут пойти на новые и немалые расходы. На всех, кто сочувствовал мятежникам, были наложены тяжелые штрафы; и лорды, и представители джентри были должны выплатить в казначейство огромные суммы, и это, как рассчитывал Генрих, послужит гарантией их хорошего поведения в будущем. Предводители восстания были отданы под суд и казнены; их сперва повесили, затем им, еще живым, вспороли животы, вынули внутренности, показали им, обезумевшим от боли, а затем их четвертовали, причем конечности им рубили, когда некоторые были все еще живы, так что умирали они очень долго и в страшных мучениях. Лорду Одли попросту отрубили голову, обвинив в том, что он вместе со своими арендаторами пошел против короля, и толпа смеялась над ним, когда он с мрачным лицом взошел на эшафот и сам положил голову на плаху. Армия Генриха преследовала повстанцев вплоть до самого Корнуолла, и там мятежники сразу рассыпались в разные стороны, исчезли за густыми зелеными изгородями, делавшими улицы похожими на зеленые туннели, и никто уже не мог сказать, ни куда исчезли эти предатели, ни чем они сейчас занимаются.

— Они просто выжидают, — сказал Генрих.

— Но чего? — спросила я, будто не знала этого.

— Они ждут прибытия этого мальчишки.

— А где он сейчас?

Впервые за много месяцев Генрих улыбнулся.

— Он думает, что вот-вот начнет против меня военную кампанию, оплаченную королем Шотландии.

Я молча ждала продолжения; теперь я уже хорошо знала, что означает эта его победоносная сияющая улыбка.

— Только у него ничего не выйдет!

— Вот как?

— Его обманом заманили на борт судна и вскоре передадут мне. Яков, король Шотландии, в конце концов признал, что мальчишку должен получить я.