Филиппа Грегори – Первая роза Тюдоров, или Белая принцесса (страница 75)
— Муж мой, что случилось? Скажи мне, что произошло? — снова тихо спросила я.
Он посмотрел на меня так, словно был удивлен, что я, оказывается, все еще рядом, и я поняла, что он настолько погрузился в собственные мысли и так далек в этот момент от моей тихой теплой спальни, что, скорее всего, видит перед собой совсем иную комнату в совсем иной стране. А может быть, он пытался разглядеть что-то во тьме прошлого, например, неуютную спальню в Тауэре и двух мальчиков, сидящих на постели в ночных рубашках, со скрипом отворяющуюся дверь, незнакомца на пороге. Казалось, он страстно старался понять, что же случилось после этого — и боялся увидеть, что мальчики были спасены, и надеялся, что они все же были убиты.
— Что? — раздраженно спросил он. — Что ты сказала?
— Я же вижу, как ты огорчен и взволнован. Что случилось?
Его лицо омрачилось, и на мгновение мне показалось, что сейчас он сорвется, закричит на меня, но он лишь устало и бессильно, как тяжело больной человек, сказал:
— Снова этот мальчишка. Проклятый самозванец! Он снова исчез.
— Но ты же послал за ним…
— Да, я послал за ним. И с полдюжины шпионов к нему приставил, пока он добирался из Ирландии во Францию. И при дворе французского короля за ним добрая дюжина моих людей следила, даже когда король Карл уже пообещал отдать его мне. Ты же не думаешь, что я, как полный идиот, мог оставить его без присмотра?
Я покачала головой.
— Надо было мне отдать приказ, чтобы они прикончили его сразу же! Но я думал, что будет лучше, если его привезут в Англию, где над ним будет устроен суд, и я докажу, что он самозванец, а потом прикажу его казнить. А для пущей убедительности я собирался создать целую легенду о его прошлом — позорную историю о его невежественных родителях-бедняках, об отце-пьянице, занятом грязной работой где-нибудь на реке, скажем, в кожевенной мастерской, — что-нибудь такое, чтобы умерить это его великолепие. После суда ему был бы вынесен смертный приговор, и я бы заставил всех смотреть, как он умирает. Все должны были знать: он умер раз и навсегда, и следует прекратить собирать для него войска, строить ради него заговоры, мечтать о нем…
— Но он исчез? Сбежал? — Я ничего не могла с собой поделать: кем бы этот юноша ни был, я надеялась, что ему все же удалось сбежать.
— Ну да, я ведь уже, кажется, сказал!
Я выждала немного, чтобы мой раздраженный супруг слегка успокоился, и предприняла еще одну попытку.
— И куда же он сбежал?
— Если бы я это знал, я бы уже послал людей, чтобы они прикончили его прямо на дороге! — с горечью сказал Генрих. — Пусть бы они утопили его в море, уронили ему на голову дерево, перебили его лошади ноги, а его самого стащили с седла и зарезали! Вообще-то он мог отправиться куда угодно. Выбор у него достаточно велик. Назад в Португалию? Почему бы и нет. Там его считают принцем Ричардом и обращаются к нему как к сыну твоего отца, герцогу Йоркскому. В Испанию? Тоже возможно, тем более он уже написал королю и королеве, причем как равный им, и они, скорее всего, его приняли бы. В Шотландию? Ну, если он действительно направился к королю скоттов и они вместе соберут армию и пойдут против меня, тогда на севере Англии меня можно считать мертвым, ибо в этих проклятых пустынных холмах у меня нет ни единого друга. Я знаю, северяне только и ждут, чтобы этот мальчишка их возглавил, чтобы поднять против меня восстание.
А может быть, он снова вернулся в Ирландию и пытается подбить ирландцев пойти на меня войной? Или же он отбыл к своей тетке Маргарет во Фландрию? Интересно, радостно ли она встретит своего племянника? Может, теперь она уже этого мальчишку пошлет воевать со мной? Она ведь уже один раз собрала целую армию ради какого-то поваренка, так почему бы ей не постараться ради настоящего претендента? Может она дать очередному самозванцу пару тысяч наемников и снова отправить в Стоук, чтобы завершить начатое, как ты думаешь?
— Не знаю, — сказала я.
Генрих вскочил так резко, что повалил кресло.
— Ты никогда ничего не знаешь! — заорал он, брызгая мне в лицо слюной. Он был вне себя от гнева. — Никогда и ничего! Таков твой девиз! Отнюдь не «смиренная и раскаявшаяся», а как раз «Я ничего не знаю!», «Никогда и ничего не знаю!». Что бы я у тебя ни спросил, ты никогда ничего не знаешь!
Дверь у меня за спиной чуть приоткрылась, и моя кузина Мэгги осторожно заглянула в комнату.
— Ваша милость?.. — Голос ее звучал испуганно.
— Убирайся! — в ярости закричал на нее Генрих. — Убирайся, йоркская сука! Все вы, Йорки, предатели! Убирайся с глаз моих, пока я и тебя не запер в Тауэре вместе с твоим братцем!
Мэгги вздрогнула и шарахнулась назад, испугавшись его бешеного гнева, но оставить меня ему на растерзание не пожелала.
— Вам ничего не нужно, ваша милость? — спросила она у меня, заставляя себя не обращать на Генриха внимания, хотя я видела, как она цепляется за дверь, потому что ноги у нее подгибаются от страха. На моего разъяренного мужа она даже не глядела и все пыталась понять, не нужна ли мне помощь. Я смотрела в ее побелевшее, пепельного оттенка лицо и понимала, что и сама я, должно быть, выгляжу не лучше.
— Нет, леди Поул, благодарю вас, — сказала я. — Мне ничего не нужно, и вы вполне можете нас оставить. Со мной все хорошо.
— На мой счет не беспокойтесь, я ухожу! — рявкнул Генрих. — Будь я проклят, если проведу здесь ночь! Да и с какой стати? — И он ринулся к двери, оттолкнув Мэгги, которая чуть пошатнулась, но с места так и не сошла, хотя было заметно, что она вся дрожит. — Я направляюсь в свои покои! — заявил Генрих. — Это самые лучшие покои во дворце. А здесь, в этом гнезде йоркистов, в этом вонючем гнезде предателей, не найдешь ни покоя, ни утешения!
Он вихрем вылетел из комнаты, и я услышала, как хлопнула дверь в приемной, как громыхнули пиками об пол стражники, как они громко затопали в коридоре, торопливо ринувшись следом за королем. К завтрашнему утру весь двор будет знать, что он назвал Маргарет «йоркской сукой», меня — «йоркской предательницей», а мои покои — «вонючим гнездом предателей». И утром каждому будет известно, что «этот мальчишка», называющий себя моим братом, снова исчез.
Весну мы провели в Лондоне: Генрих пожелал остаться в центре созданной им шпионской сети и постоянно получал донесения из Фландрии — из Антверпена, а затем из Малина, — о чудесах, творящихся при дворе моей тети Маргарет. Все только и говорили о том, как ее племянник, прибывший к ней из Франции и сумевший спастись лишь благодаря вмешательству ангелов, упал перед ней на колени, и она, лишь только глянув ему в лицо, сразу узнала в нем своего пропавшего племянника Ричарда и теперь бурно проявляет свою радость по этому поводу.
В радостном порыве Маргарет написала всем и каждому, что эпоха чудес, видно, еще далека от завершения, ибо ее племянник, со смертью которого она давно уже смирилась, неожиданно воскрес и ходит среди нас, точно Артур, восставший из мертвых и вернувшийся в свой Камелот.
Монархи христианского мира отвечали на это, что подобное явление хоть и в высшей степени необычно, но если она признает своего племянника, то кто посмеет отрицать, что это не он? Кто может быть лучшим свидетелем, чем родная тетка принца Ричарда? Да и кто осмелится сказать вдовствующей герцогине Бургундской, что она ошибается? С другой стороны, почему, собственно, ошибается? Она увидела в этом юноше определенное сходство со своим покойным братом, вот и заявляет, что это ее племянник. Никто из ее ближайших друзей — ни император Священной Римской империи,[59] ни король Франции, ни король Шотландии, ни король Португалии, ни правители Испании, — не мог в данный момент отрицать, что это не принц Ричард. К тому же все видели, что этот юноша держится как настоящий принц, что он хорош собой, любезен, хорошо воспитан, обаятелен, уверен в себе. Одевался он прекрасно — в самые лучшие одежды, какие только могла себе позволить его богатая тетушка; он быстро создал свой собственный двор, к которому присоединялось все больше знатных людей; порой он рассказывал о своем детстве и вспоминал такие вещи и события, которые мог знать только ребенок, выросший при дворе моего отца. Слуги моего отца и старые друзья моей матери бежали из Англии, точно из вражеской страны; они всеми средствами стремились пробраться в Малин и собственными глазами увидеть «принца Ричарда». Там они засыпали юношу заготовленными заранее вопросами, желая его испытать; вглядывались в его лицо, пытаясь уловить любое сходство с очаровательным маленьким принцем, любимцем моей матери; они пытались поймать его в ловушку с помощью ложных «воспоминаний» и всяческих фантазий. Но на любые вопросы он отвечал уверенно, и они, окончательно поверив, что это и есть Ричард, и совершенно удовлетворенные его ответами, оставались при нем. Даже многие из тех, кто специально направился в Малин, чтобы «подловить самозванца», даже те, кому Генрих хорошо заплатил, чтобы они сбили «этого мальчишку» с толку, были практически убеждены, что перед ними принц Ричард. И в итоге они падали перед ним на колени, а некоторые даже плакали от раскаяния и счастья; и все они кланялись ему как своему принцу, полагая, что это Ричард, вернувшийся из царства мертвых, — именно так они писали в своих отчетах Генриху. Это был принц Ричард, вырванный из зубов смерти, законный наследник английского престола, вновь возвращенный нам и вновь сияющий, как и подобало истинному сыну Йорков.