Филиппа Грегори – Первая роза Тюдоров, или Белая принцесса (страница 56)
— Что ты там говоришь? Я не слышу! — прикрикнул на него Генрих.
— Да, сир, я знаю, — еле вымолвил мальчик.
— Значит, ты понимаешь, что все это было сплошным обманом. Или ты все же считаешь себя коронованным правителем Англии?
Очевидно, что маленький Симнел никаким коронованным правителем себя не считал. Перед нами был просто мальчуган, заблудившийся в этом опасном мире взрослых. Чтобы не расплакаться от жалости к нему, я даже нижнюю губу прикусила. Потом шагнула вперед и нежно коснулась плеча Генриха, но его было уже не остановить.
— Значит, ты согласился, чтобы грудь тебе помазали святым елеем, хотя ты никакой не король и не имеешь никакого права быть помазанным?
— Простите! — еле слышно всхлипнул ребенок.
— А потом ты согласился встать во главе армии наемников и мерзких бунтовщиков и пойти на меня войной, но был наголову разгромлен силами моего войска и по воле Господа?
При упоминании Бога миледи королева-мать сделала маленький шажок вперед, словно ей тоже хотелось хорошенько выбранить несчастного мальчишку. А Симнел, по-прежнему стоя на коленях, еще ниже опустил голову, чуть ли пола лбом не коснулся. Ему нечего было сказать ни этим могущественным людям, ни Господу Богу.
— И что же мне с тобой делать? — задал риторический вопрос Генрих. И по озадаченным лицам придворных я догадалась: все понимают, что это пахнет повешением. За такое либо вешают, либо колесуют и четвертуют. Если Генрих предаст этого ребенка суду, то приговор, по всей видимости, будет таков: его сперва повесят за шею, а когда он от боли потеряет сознание, палач срежет веревку и вспорет ему живот от жалких маленьких гениталий до грудины, а затем — у еще живого! — извлечет внутренности, сердце, легкие и кишки и продемонстрирует их несчастному, не взирая на его стоны и вылезшие из орбит глаза; ну а потом ему по очереди отрубят ноги и руки.
Я схватила Генриха за руку и прошептала:
— Прошу тебя, будь милосерден. — И тут же перехватила взгляд Мэгги; она была в ужасе, ибо тоже прекрасно понимала, что Генрих вполне может довести эту сцену до ее смертельного завершения, если только мы вместе не разыграем другую сцену. Мэгги знала, что я вполне на это способна и, возможно, буду вынуждена к этому прибегнуть. Если я, жена короля, упаду перед Генрихом на колени и прилюдно попрошу его помиловать маленького преступника, он, скорее всего, это сделает. В таком случае Мэгги должна была выбежать ко мне, снять с меня плащ, чтобы мои волосы красиво рассыпались по плечам, и упасть на колени рядом со мной; все остальные мои фрейлины обязаны были сделать то же самое у меня за спиной.
Когда правил Дом Йорков, мы, правда, никогда такого представления не устраивали, поскольку мой отец любил раздавать наказания или помилования по своему собственному усмотрению, не желая тратить время на жестокие театральные действа. Впрочем, тогда нам бы и не пришлось подобным образом вмешиваться и просить его, горящего жаждой мести, помиловать маленького мальчика. А вот во время правления Ланкастеров такое случалось: Маргарита Анжуйская молила, стоя на коленях, своего святого[47] супруга помиловать «заблудших коммонеров». Это была общепризнанная церемония, ставшая почти традицией, и мне, возможно, пришлось бы к этому прибегнуть, чтобы спасти Симнела от невыносимых страданий.
— Генрих, — прошептала я, — неужели ты хочешь, чтобы я на коленях молила тебя пощадить этого ребенка?
Он молча покачал головой, и я вдруг испугалась: неужели он не хочет, чтобы я вмешалась и попросила помиловать мальчика, потому что твердо намерен его казнить? Я стиснула плечо мужа:
— Генрих!
Услышав мой возглас, мальчик поднял голову и посмотрел на меня. У него были ясные глазки орехового цвета, в точности как у моего братишки.
— Вы ведь простите меня, сир? — спросил он, умоляюще глядя на короля. — Вы будете так милосердны? Мне ведь всего десять лет! И я понимаю теперь, что ни в коем случае не должен был на это соглашаться.
Повисла ужасающая тишина. Генрих, так и не посмотрев на мальчика, повернулся и отвел меня обратно на возвышение, где стоял трон. Затем он уселся, и я тоже села с ним рядом, отчетливо чувствуя, как в висках моих пульсирует боль, мешавшая мне собраться с мыслями и придумать, как спасти этого несчастного маленького обманщика.
Генрих довольно долго молчал, потом громко заявил, указывая на Симнела:
— Ты, пожалуй, мог бы работать на кухне. Уж больно ты тощий. Думаю, работа там пойдет тебе на пользу. Ну что, согласен работать на королевской кухне?
Мальчик вспыхнул, глаза его от внезапно испытанного облегчения наполнились слезами, которые тут же ручьем потекли по разрумянившимся щекам.
— Ой, конечно, сир! — воскликнул он. — Вы так добры! Так милосердны!
— Делай, что тебе велено, и, возможно, сумеешь дослужиться до настоящего повара,[48] — посоветовал ему Генрих. — Ну, ступай да делом займись. — Он щелкнул пальцами, подзывая слугу. — Отведи мастера Симнела на кухню. Скажи, что я велел его к делу приставить.
В толпе придворных раздались аплодисменты, а потом разразился настоящий шквал смеха и радостных восклицаний. Я схватила Генриха за руку, смеясь от невероятного облегчения, вызванного столь милосердным решением. А Генрих с улыбкой посмотрел на меня и спросил:
— Неужели ты могла подумать, что я стану воевать с малым ребенком?
Я покачала головой, и слезы так и хлынули у меня из глаз — но то были слезы радости и облегчения.
— Я так боялась за этого малыша!
— Он же ничего не сделал! Они просто использовали его в качестве своего боевого штандарта. А вот тех, кто за всем этим стоял, я прямо-таки обязан наказать. Тех, кто выставил мальчика вперед и прикрывался им, следует отправить на плаху! — Глаза Генриха так и впились в лица придворных, которые беспечно болтали друг с другом, испытывая явное облегчение оттого, что король сменил гнев на милость. Моя тетка, Элизабет де ла Поль, в последнем сражении потерявшая сына, стояла рядом с Мэгги, крепко сжимая ее руки; обе они плакали. — Настоящие предатели так легко не отделаются! — с угрозой сказал Генрих. — Кто бы они ни были.
Одеваясь для коронации, я размышляла о том, сколь сильно подготовка к тому, чтобы стать королевой, отличается от подготовки к тому, чтобы стать женой короля. На этот раз, затянутая в белое платье с золоченой шнуровкой и каймой и с опушкой из королевского горностая, я отнюдь не дрожала и не чувствовала себя несчастной. Я прекрасно знала теперь, чего могу ожидать от своего мужа; мы с ним сумели найти такой способ совместного существования, который не заставлял нас вспоминать о тайнах прошлого и одновременно как бы заслонял наш взор от неуверенности в нашем будущем. То, что для королевы-матери ее сын превыше всего на свете, я стала воспринимать гораздо спокойнее; я также научилась как-то мириться с тем, что всех моих родных она ненавидит лютой ненавистью. Загадочное исчезновение моих братьев и страх Генриха перед оставшимися в живых Йорками — все это также стало неотъемлемой частью нашей повседневной жизни.
Я научилась распознавать, в каком мой муж пребывает настроении; научилась мириться с его внезапными приступами гнева. Я стала понимать, что приступы эти почти всегда вызваны страхом, таящимся в душе Генриха, ибо он, несмотря на одержанные победы, несмотря на постоянную поддержку матери, несмотря на ее заверения в том, что Господь всегда на стороне Тюдоров, все-таки очень не уверен в себе, и ему кажется, что его могут подвести даже мать и Бог, что в один миг ему могут отрезать путь к трону столь же несправедливо и жестоко, как и тому королю, которого убили у него на глазах.
Узнала я также, что Генрих способен на невероятно нежное, любовное отношение к нашему маленькому сыну; что он отчетливо сознает свой долг перед государством и упорно, даже как-то покорно, стремится непременно его исполнить; что он, несмотря на абсолютное подчинение матери, с каждым днем все более тепло и доверительно относится ко мне. Когда ему казалось, что я его разочаровывала, когда он начинал в чем-то меня подозревать, даже мне было заметно, что у него будто весь мир пошатнулся под ногами. Я чувствовала в нем растущее желание любить меня, доверять мне и с удивлением обнаружила, что и сама все сильнее хочу того же.
Так что сегодня уже многое приносило мне радость. В детской у меня был любимый сын, а мой муж теперь вполне уверенно чувствовал себя на троне. Моим сестрам больше не грозила опасность, меня больше не преследовали мучительные сны, после которых я чувствовала себя совершенно больной от горя. И все же мне было о чем сожалеть. Даже сегодня, в день моей коронации, я сознавала, что моя семья потерпела поражение; моя мать заперта в Бермондсейском аббатстве; мой кузен Джон де ла Поль погиб; мой дядя Эдвард хоть и занимает высокое положение при дворе, хоть и пользуется доверием Генриха, но находится сейчас очень далеко, в Гранаде, и участвует в крестовом походе против мавров; а мой сводный брат Томас Грей настолько напуган, что ведет себя чересчур осторожно, прямо-таки на цыпочках перед Генрихом ходит, чтобы уже ни в коем случае не вызвать его подозрений. Мою сестру Сесили можно было больше не считать членом нашего семейства: она, выйдя замуж за родственника моей свекрови, безоговорочно поддерживающего Тюдоров, никогда и слова не решалась сказать без разрешения мужа; да и всех моих сестер королева-мать словно пометила своим тавром, отнеся их к числу лиц, особо преданных Тюдорам; она не желала рисковать, допуская хотя бы малейшую возможность того, что одна из них окажется очередным центром притяжения мятежников. Хуже всего было то, что мой кузен Тедди до сих пор находился в Тауэре; даже тот прилив уверенности, который Генрих испытал после сражения при Ист-Стоуке, не позволил ему освободить мальчика, хотя я очень просила его об этом и даже предложила ему освободить Тедди в качестве подарка по случаю моей коронации. Мэгги по-прежнему находилась в числе моих фрейлин, и ее бледное напряженное лицо служило мне вечным упреком. Ведь я сама предложила ей и Тедди приехать в Лондон и обещала, что здесь они будут в полной безопасности, поскольку моя мать вполне сможет о них позаботиться. Я обещала стать опекуншей Тедди, но, увы, оказалась совершенно бессильна; моя мать вскоре была отправлена в монастырь, а опеку над Тедди взяла миледи королева-мать, она же наложила руку и на все его состояние. Я тогда не приняла во внимание тайных страхов Генриха. Мне и в голову не приходило, что король станет преследовать мальчишку.