Филиппа Грегори – Первая роза Тюдоров, или Белая принцесса (страница 53)
— Сколько же их было? — спросила миледи.
— По нашим прикидкам — около восьми тысяч.
— А сколько в королевском войске?
— У нас на тот момент было в два раза больше людей. И мы вроде бы должны были чувствовать себя в безопасности. Но не чувствовали! — Гонец горестно покачал головой, вспоминая, видимо, об испытанном ими страхе. — Нет, в безопасности мы себя отнюдь не чувствовали! И ранним утром они пошли в атаку. Они так и ринулись вниз с холма, причем почти все, и первым удар принял граф Оксфорд со своим войском, в котором было около шести тысяч человек. Да, они приняли на себя главный удар и держались стойко. А потом и вовсе сумели оттеснить неприятеля в долину и окружили.
— Они загнали вражеские войска в ловушку? — спросила я.
— Да, но мы считаем, что те в любом случае намерены были сражаться до последнего. Местные теперь эту долину называют Ред Гаттер.[45] Это было ужасно!
Представив себе, какая там была бойня, я отвернулась и спросила:
— А где был в это время король?
— В безопасности, в тылу нашей армии, — и гонец ободряюще кивнул миледи, которая явно не видела ничего позорного в том, что командующий армией прячется в тылу. — А потом, когда все было кончено, к нему привели претендента…
— Значит, мой сын в безопасности? — перебила его миледи. — Вы уверены, что нашему королю более не угрожает опасность?
— Да, его жизни ничто более не угрожает.
Подавив желание выкрикнуть следующий вопрос, я задала его абсолютно спокойным тоном:
— И кто же этот претендент?
Гонец как-то странно на меня посмотрел, и я поняла, что, пытаясь сдержать себя, не только затаила дыхание, но и скрипнула зубами. Заставив себя дышать ровнее, я поставила вопрос несколько иначе:
— Является ли этот самозванец простым бедняком, как предполагал мой супруг?
— Его зовут Ламберт Симнел; самый обычный парнишка родом из Оксфорда, весьма смазливый, привыкший делать то, что ему прикажут. Его милость наш король, приказал арестовать и его самого, и его учителя, и многих других главарей восстания.
— Но что же все-таки с Франсисом Ловеллом? — гневно спросила миледи. — Кто-нибудь видел, как он утонул?
Гонец покачал головой:
— Видели только, как он верхом на коне прыгнул в реку и их обоих унесло течением.
Я перекрестилась. Миледи тоже, но лицо ее было мрачно.
— Мы непременно должны его поймать! — сказала она. — С самого начала и он, и Джон де ла Поль были нужны нам живыми! Нам требовалось узнать, каковы их планы. Это и было самое главное. Нам необходимо было узнать то, что знают они.
— В пылу схватки… — Гонец пожал плечами. — Во время битвы куда трудней взять человека в плен, чем убить его. Особенно во время рукопашной. А там была жуткая резня. Хотя мы значительно превосходили их численностью, они дрались как одержимые. Они были готовы умереть во имя своей цели, а мы…
— А вы — что? — с интересом спросила я.
— Мы лишь исполняли приказ, — осторожно ответил он. — Но мы тоже дрались хорошо. И свою работу выполнили честно.
Я помолчала. Мне довелось выслушивать отчеты о многих сражениях, однако ни в одном из них одержанная победа не была описана столь спокойно. Но, с другой стороны, я никогда не слышала, чтобы во время сражения главнокомандующий — сам король! — отсиживался в тылу, тем более когда его армия в два раза превосходит силы противника, чтобы он затем отказался вступить в переговоры с теми, кто потерпел поражение, попросту позволив своим солдатам перерезать их, точно бессловесную скотину.
— Но теперь эти предатели мертвы, — сказала миледи, желая, видимо, успокоить себя. — А мой сын жив!
— Да, наш король жив и здоров. Ни одной царапины не получил! Они бы его и коснуться-то не сумели. Он был так далеко, что они и увидеть его не могли!
— Хорошо, вы можете пообедать в зале, — распорядилась миледи. — И вот вам еще. — Я увидела, как она протянула ему кошель с золотом. Должно быть, этим щедрым подарком она благодарила его за добрую весть. Затем она повернулась ко мне: — Итак, все кончено.
— Слава богу! — от всей души откликнулась я.
Она кивнула.
— Да будет воля Его, — сказала она, и я поняла: эта победа дала ей еще больше уверенности в том, что ее сын родился на свет, чтобы стать королем.
По приказу короля мы направились в Линкольн и там встретились с ним, а затем он и я рука об руку проследовали в большой собор на мессу, чтобы возблагодарить Господа за победу. Следом за нами, буквально наступая нам на пятки, следовала миледи; она надела корону и выступала с таким достоинством, словно сама была королевой. По обе стороны от нее шли главные военачальники короля — его дядя Джаспер Тюдор, который спланировал сражение, и его верный друг Джон де Вер, граф Оксфорд, который со своим войском и принял на себя главный удар противника.
Архиепископ Джон Мортон весь дрожал, все еще переживая недавнее избавление от опасности; лицо у него покраснело, руки тряслись, когда он раздавал Гостию. Миледи плакала от радости. Генрих тоже был растроган до глубины души, словно это самая первая в его жизни победа, которую ему просто пришлось одерживать вновь. Впрочем, эта победа имела для него большее значение, чем при Босуорте; сейчас он явно чувствовал себя в два раза уверенней.
— Я испытываю прямо-таки невероятное облегчение, — сказал он, когда под конец дня мы с ним наконец оказались в своих покоях. — У меня просто нет слов, чтобы это выразить!
— Потому что ты одержал победу? — спросила я. Я сидела у окна, глядя на восток, где высокие шпили собора пронизывали облака, нависшие почти над самой землей, но, когда вошел Генрих, я обернулась и посмотрела в его пылающее румянцем лицо.
— Не только поэтому, — сказал он. — Как только я понял, что мы значительно превосходим численностью противника, мне стало ясно, что победа почти наверняка будет за нами. Эти ирландцы сражаются практически голыми и почти без доспехов; я видел, что им не устоять под градом наших стрел — у них не было ни щитов, ни стеганых колетов, ни кольчуг. Бедные глупцы! Нет, самое большое облегчение я испытал, когда поймали этого мальчишку.
— Того, который якобы мой кузен Тедди?
— Да, именно его. И теперь я могу его всем показать. Пусть каждый увидит, что никакой это не наследник Йорков, а самый обыкновенный десятилетний мальчик, школьник, которого зовут Ламберт Симнел, и ничего в нем особенного нет, кроме смазливой внешности… — Он глянул на меня. — Да, он очень хорош собой, просто очарователен. Как и все Йорки.
Я кивнула, словно это было вполне разумное объяснение.
— Но что еще лучше, — Генрих даже улыбнулся, вспомнив об этом; он, по-моему, готов был сам себя расцеловать от радости, — больше никто на наш берег не высадился, больше никто сюда не явился. А ведь они прошли через всю Англию! И за это время ни одно судно не бросило якорь у восточного побережья. И в Ньюарке нас никто не поджидал.
— А кто мог вас там поджидать?
Генрих встал, с наслаждением потянулся и так широко раскинул при этом руки, словно хотел обнять все королевство.
— Ну, если бы у них имелся претендент получше этого маленького школяра, они бы держали его где-нибудь поблизости, в случае победы намереваясь тут же представить его народу, подменив им этого мальчика. А потом отвезли бы его в Лондон и устроили там повторную коронацию. — Я молча ждала продолжения, и оно последовало. — Это как в игре! — радостно усмехнулся Генрих. — Когда она вдруг приобретает неожиданный поворот. Или как в пасхальном представлении — ну, знаешь, когда в гроб кто-то ложится, а затем быстро снимают покрывало, и вот вам воскресший Христос. Но для таких случаев всегда нужно иметь наготове запасного игрока, спрятав его в кулисах. Так что, когда мне стало ясно, что у них такого запасного игрока нет и некому занять место этого юного Симнела, я сразу понял: они проиграли. У них никого не было «про запас»! — Он разразился трескучим смехом. — Понимаешь? Нет и не было! Поэтому никто и не высадился на восточном побережье, чтобы встретиться с ними в Ньюарке. Никто не прибыл из Фландрии, не поднялся вверх по Темзе, не добрался до Лондона в ожидании победоносного шествия. Никто не прибыл в Уэльс, никто не спустился с севера, из Шотландии. Понимаешь теперь? — Генрих снова рассмеялся, глядя на меня. — У них имелся только этот маленький самозванец. Простой школьник. Никакого настоящего принца у них нет!
— Настоящего?
Видно, испытанное Генрихом облегчение было столь сильно, что он впервые невольно проговорился о том, какой страх снедает его душу.
— Ну да, у них нет «про запас» ни одного из твоих братьев, ни старшего, ни младшего! Ни Эдуарда, принца Уэльского, ни Ричарда, герцога Йоркского. Если бы у них был хотя бы один из принцев, они наверняка держали бы его наготове, чтобы он мог занять трон сразу же после победы. Если бы кто-то из твоих братьев был жив, он находился бы у них в руках, и они заставили бы его предъявить свои права на трон, как только им удастся меня убить. Но принца у них нет! Нет! Все это были только лживые слухи! Мне поставляли лживые донесения. Мои противники попросту блефовали, пытаясь обмануть меня и — не побоюсь этого слова — даже запугать. Но все их игры закончились пшиком. Они старательно распускали слухи о каком-то принце, скрывающемся в Португалии; они всем нашептывали, что один из принцев сумел выбраться из Тауэра живым; но все это был чистой воды блеф. Мои люди рыскали по всему миру в поисках этого принца, и теперь я вижу, что он — не более чем выдумка, сон, блеф. Впрочем, приятно сознавать, что с их стороны это была всего лишь нечестная игра.