Филиппа Грегори – Первая роза Тюдоров, или Белая принцесса (страница 42)
Наконец мы оказались под мрачными сводами собора Святого Павла и остановились у алтаря, готовясь слушать торжественную мессу. Огромная толпа лондонцев заполнила все остальное пространство. Генрих ласково положил руку Эдварду на плечо и что-то шепнул ему на ухо; мальчик кивнул головой и, послушно преклонив колена и поставив локти на бархатную молельную подушку, поднял глаза к алтарю. Все остальные тут же чуть отступили назад, словно давая ему возможность помолиться, а на самом деле давая возможность всем прочим увидеть, что Эдвард Уорик — истинно верующий, что он всей душой предан своему королю и, самое главное, пребывает под его опекой. Теперь все видели, что Эдвард Уорик находится не в своем фамильном замке и вовсе не собирается поднимать боевые знамена и вести армию против нынешнего короля. Все видели, что он отнюдь не в Ирландии и не готовит там мятеж; что он не скрывается во Фландрии у своей тетки, герцогини Бургундской, и не готовит вместе с нею заговор против Генриха. Нет, Эдвард Уорик был здесь, в Лондоне, где ему и полагалось быть, в кругу своей семьи, королевской семьи. И вот сейчас он, коленопреклоненный, истово молился Богу.
После службы мы пообедали вместе со священнослужителями и пешком направились по берегу реки обратно. Эдвард уже несколько освоился и даже улыбался, мило беседуя с моими сестрами. Однако затем Генрих велел ему идти рядом с Джоном де ла Полем — ему хотелось показать, что оба кузена Йорка находятся в его свите и служат ему. Впрочем, Джон де ла Поль был верен Генриху с первого дня его воцарения на троне; он постоянно находился при нем и был членом его тайного совета, входя, таким образом, в самый близкий круг советников короля. Его преданность королю была всем хорошо известна, так что его соседство с Эдвардом Уориком могло о многом сказать тем любопытствующим, что выстроились вдоль пути нашего следования или же свешивались из окон у нас над головой. Каждый мог видеть, что самый настоящий Эдвард Уорик идет рядом с самым настоящим Джоном де ла Полем; каждый мог видеть, что они мирно беседуют и явно направляются из церкви домой, как самые обычные двоюродные братья. Каждый мог видеть, как счастливы эти кузены, влившись в новую семью, семью Тюдоров; как счастливы все мы — я, молодая королева, моя мать и моя сестра Сесили, недавно ставшая женой одного из родственников леди Маргарет.
Генрих приветливо махал рукой лондонцам, столпившимся на берегу реки, и то и дело просил меня держаться к нему поближе и никуда не отходить. Эдварду было приказано идти рядом со мной — каждый должен был видеть, что мы стали единым целым, что Генриху Тюдору удалось сделать почти несбыточное: принести в Англию мир и положить конец этой «войне кузенов».
И вдруг какой-то дурак в толпе во все горло заорал: «За Уорика!» Это был старый боевой клич, и я вздрогнула, опасливо глянув на мужа. Я ожидала увидеть, что Генрих в ярости, но он продолжал улыбаться как ни в чем не бывало, и его рука, поднятая в величественном приветствии, даже не дрогнула. Я быстро посмотрела в ту сторону, откуда донесся тот клич, и увидела в задних рядах толпы небольшое замешательство: похоже, того, кто это выкрикнул, швырнули на землю и стали пинать ногами.
— Что там такое? — нервно спросила я у Генриха.
— Ничего, — сказал он. — Не стоит обращать внимания на такую ерунду. — И он неторопливо и величественно направился к своему барку, где на корме возвышался королевский трон. Придворные, естественно, потянулись за ним. Когда все взошли на борт, Генрих, не вставая с трона, легким движением руки подал сигнал к отплытию.
Однако многих не убедило даже то, что они видели собственными глазами. Сторонников оппозиции становилось все больше. Не прошло и нескольких дней после нашего шествия по улицам Лондона с улыбающимся Эдвардом Уориком в окружении «любящих родственников», как вновь появились те, кто готов был поклясться, что наследник Йорков бежал из Тауэра, причем именно во время этой торжественной процессии, и теперь скрывается в Йоркшире, выжидая, когда можно будет выступить против тирана и узурпатора Генриха, незаконно занявшего королевский трон под знаменем красного дракона Тюдоров.
На лето мы перебрались из столицы в Шин, но Эдварда Генрих из Тауэра так и не выпустил, так что мальчик остался в Лондоне.
— Разве я могу взять его с собой? — убеждал меня Генрих. — Разве можно хоть на минуту усомниться, что существует целая армия желающих захватить его, как только он окажется вне мощных стен Тауэра? А как только его захватят и увезут отсюда, следующее, что мы услышим о нем, будет начало нового мятежа, во главе которого будет стоять именно он со своей армией!
— Он не будет стоять во главе мятежа, и никакой армии у него нет! — в отчаянии воскликнула я, ибо мне уже казалось, что Генрих из осторожности будет теперь вечно держать моего маленького кузена в тюрьме. — Ты же прекрасно знаешь, что Эдвард никогда никуда от нас не убежит и никакой армии не возглавит! Единственное, чего он хочет, это вернуться домой, в свою классную комнату, к учителям и урокам, к прогулкам верхом вместе со всеми. Но больше всего он хочет, чтобы ему разрешили жить рядом с сестрой.
Но глаза Генриха, темные, как уэльский уголь, смотрели жестко. И он, точно не слыша меня, повторил:
— Разумеется, он встанет во главе мятежа. Любой на его месте так поступил бы. Да, собственно, иного выбора они ему и не предоставят.
— Но Тедди всего двенадцать! — не сдавалась я. — Он же еще совсем ребенок!
— Он достаточно взрослый, чтобы сидеть на коне и смотреть, как его армия сражается за него.
— Он мой двоюродный брат, — сказала я. — Сын моего дяди. Его отец был родным братом моего отца. Пожалуйста, Генрих, прояви истинно королевское великодушие, отпусти мальчика!
— Ты полагаешь, что его следует отпустить только потому, что он сын твоего дяди? А ты уверена, что твои родные проявляли истинно королевское великодушие, когда власть была у них в руках? Вспомни, Элизабет, это ведь твой отец арестовал своего родного брата Ричарда, отца Эдварда, и посадил его в Тауэр! Это он чуть позже казнил его за предательство! Значит, твой драгоценный кузен — сын предателя и бунтовщика; и теперь предатели и бунтовщики выкрикивают его имя, собирая силы против меня. Нет, мальчишка не выйдет из Тауэра до тех пор, пока я не обрету уверенности в том, что опасность больше никому из нас не грозит — никому из нас четверых: ни моей матери, ни тебе, ни мне, ни нашему наследнику, принцу Артуру!
Генрих решительным шагом двинулся к двери, потом обернулся, сердито на меня посмотрел и приказал:
— Больше никогда меня об этом не проси! Не смей больше просить меня помиловать Эдварда! Ты даже понятия не имеешь, как много я делаю во имя любви к тебе. Гораздо больше, чем следовало бы. Гораздо больше!
Он вышел, с грохотом захлопнув за собой дверь, и я услышала, как гвардейцы торопливо, со звоном, обнажают клинки, салютуя проходящему мимо них королю.
— Ну и как же много ты делаешь ради меня? — спросила я, обращаясь к полированным дверным створкам. — И неужели действительно во имя любви?
Генрих не приходил ко мне в спальню в течение всего Великого поста. Согласно традиции, истинно верующий мужчина до Пасхи не должен был делить ложе со своей женой, несмотря на то что весна — это пора любви, и нарциссы золотистым ковром покрыли берега реки, и черные дрозды вовсю распевали любовные песни, начиная свои оглушительные трели еще до рассвета, и лебеди уже начали строить у реки свои огромные неуклюжие гнезда; казалось, все живое наполнено радостью, каждое существо ищет себе партнера. Только не мы с Генрихом. Он всегда строго соблюдал пост, как и подобает послушному сыну такой богобоязненной матери, как леди Маргарет, так что все это время у меня ночевала Мэгги, и я уже стала привыкать к тому, что она часами молится, стоя на коленях и без конца повторяя имя своего брата.
Но однажды я поняла, что молится-то она святому Антонию! Я тихонько отвернулась, чувствуя смятение в душе. Ведь святому Антонию обычно молятся по поводу пропаж, обманутых надежд и проигранных дел; Мэгги, должно быть, опасалась, что и ее брат может исчезнуть из Тауэра, как исчезли мои младшие братья, Эдуард и Ричард, и тогда все трое мальчиков для нас, их сестер, будут потеряны навсегда.
Вместе с Генрихом старательно постился весь двор; мясных блюд за обедом не подавали, танцев и игр не устраивали. Миледи ходила исключительно в черном, словно соблюдая траур; казалось, лишь она одна способна понять, какие муки выпали на долю Христа, какие страдания он принял во спасение рода человеческого. Они с Генрихом каждый вечер молились в полном уединении, словно считали себя призванными терпеть холодное отношение англичан, как Иисусу пришлось терпеть и одиночество в пустыне, и предательство своих учеников. Эти двое Тюдоров вели себя как мученики, с готовностью приносящие себя в жертву — вот только никто, кроме них самих, не понимал, кому они эту жертву приносят и ради чего так страдают.
Леди Маргарет и ее сын существовали как бы внутри собственного крошечного мирка. Единственным советником, которому доверяла миледи, был Джон Мортон, ее старый друг и духовник; единственным советником, которому доверял Генрих, был Джаспер Тюдор, его дядя, который, собственно, его и вырастил и всегда, даже в ссылке, был с ним рядом; самым большим другом Генриха был Джон де Вер, граф Оксфорд, который также был с ним всю жизнь неразлучен; среди его друзей числились и братья Стэнли, лорд Томас и его брат, сэр Уильям. Но в целом этот кружок был крайне узок, и те люди, что в него входили, чувствовали себя как бы изолированными от всех остальных; создавалось ощущение, что они этих «остальных» попросту побаиваются, постоянно чувствуют себя в собственном доме словно в осажденной врагом крепости.