Филиппа Грегори – Первая роза Тюдоров, или Белая принцесса (страница 37)

Миледи, улыбаясь, смотрела на происходящее вокруг, но, как всегда, была готова в любой момент нахмуриться, если услышит непристойное слово, или даже указать пальцем на того, кто пытается воспользоваться праздничной суматохой как оправданием собственного дурного поведения. Я была удивлена уже тем, что моя свекровь позволила внести в зал рождественское полено, эту «языческую зелень»; впрочем, она всегда стремилась перенять традиции былых правителей Англии и доказать, что правление Тюдоров не так уж отличается от правления королей прошлого, тех истинных королей, что были здесь до нее. Леди Маргарет тщетно надеялась, что они оба, она и ее сын, будут выглядеть как особы королевской крови, если станут нам подражать.

Из фрейлин присутствовали моя только что вышедшая замуж сестра Сесили, моя кузина Мэгги и моя младшая сестра Анна; вместе со мной они радостно хлопали в ладоши, когда в просторный камин стали укладывать огромное рождественское полено. Моя мать привела посмотреть на это маленьких Кэтрин и Бриджет. Бриджет так смеялась выходкам шута, что чуть не упала. Слуги с помощью веревок с трудом укладывали в камин тяжеленное полено, а шут, оторвав побег плюща, делал вид, что подгоняет их, стегая этим побегом. Бриджет даже на корточки присела — она прямо-таки рыдала от смеха. А вот миледи смотрела на эту сцену, слегка нахмурившись. Она наверняка считала, что шутки должны быть забавными, но не чрезмерно. Моя мать с сожалением на меня глянула, но останавливать Бриджет, продолжавшую вовсю веселиться, не стала.

Рождественское полено наконец уложили в камин, на горячие угли, и мальчики-истопники со всех сторон обложили его пылающими головнями. Остатки плюща, обвивавшего ствол дерева, хрустнули, задымили и вспыхнули, мгновенно превратившись в светящийся пепел. По коре пробежали мелкие язычки пламени. Рождественское полено занялось, а это означало, что празднование Рождества можно было начинать.

Заиграли музыканты, и я кивнула своим дамам, разрешая им танцевать. Мне всегда было приятно, когда меня окружали красивые, хорошо воспитанные фрейлины; так было заведено и у моей матери, когда она была королевой. Я с удовольствием смотрела, как танцующие завершают одну фигуру танца за другой, и вдруг заметила, как в зал широким шагом входит мой дядя, Эдвард Вудвилл. Он вошел через боковую дверь и с легкой улыбкой на устах сразу направился к моей матери. Расцеловавшись с сестрой, он отвел ее в сторонку, явно желая поговорить с ней наедине. В общем-то, вряд ли кто-то, кроме меня, это заметил, но я обратила внимание, что Эдвард начал быстро и очень настойчиво что-то втолковывать матери, и она согласно кивала ему в ответ. Затем, закончив беседу, он склонился над ее рукой и подошел ко мне.

— Ну вот, племянница, пришел с тобой попрощаться и пожелать вам счастливого Рождества и доброго здоровья тебе и маленькому принцу.

— Но ты, конечно же, будешь справлять Рождество с нами? — спросила я.

Он покачал головой.

— Нет, я уезжаю. Отправляюсь в длительное путешествие — в крестовый поход. Я давным-давно дал себе этот обет.

— Ты не останешься на праздник? Но куда же ты так спешишь, мой милый дядюшка?

— Сперва в Лиссабон. Сегодня вечером мой корабль отплывает туда из Гринвича. А потом в Гранаду. Там я буду служить под началом христианнейших королей, помогая им очистить Гранаду от мавров.

— В Лиссабон! А потом еще и в Гранаду! — воскликнула я и тут же посмотрела на свою свекровь.

— Она знает, — заверил меня Эдвард. — И король знает. Если честно, я по его просьбе туда и отправляюсь. А леди Маргарет просто в восторг пришла, узнав, что кто-то из англичан будет участвовать в крестовом походе против еретиков. Король, кстати, дал мне еще несколько поручений, которые я должен выполнить по пути.

— Каких поручений? — Я невольно понизила голос до шепота. Мой дядя Эдвард был одним из немногих членов нашего семейства, кому доверяли и Генрих, и его мать. Он долгое время пробыл вместе с Генрихом в ссылке и был ему преданным другом в те времена, когда таких друзей у него было раз, два и обчелся. В свое время ему удалось уйти от мести короля Ричарда, да еще и увести с собой два его корабля, а потом он одним из первых присоединился к Генриху в Бретани и неизменно оказывал ему поддержку, все это время оставаясь при его «бродячем» дворе. Все это помогло ему убедить Генриха в том, что мы, бывшая королевская семья, вынужденная скрываться в убежище, против него не пойдем и станем его поддерживать. Когда же трон захватил Ричард, провозгласивший себя королем, все тот же дядя Эдвард сумел, благодаря своему постоянному присутствию рядом с Генрихом, внушить ему доверие к нам. Но при этом Эдвард всегда был душой и телом предан своей сестре, бывшей королеве.

Он, правда, был не единственным среди тех йоркистов, которые сумели проложить себе дорогу ко двору Генриха, в основном состоявшему из изгнанников, всегда готовых на предательство. Мой сводный брат Томас Грей также долгое время служил Тюдору, одновременно заботясь о сохранности наших прав и постоянно напоминая ему об обещанном браке со мной. Я могу лишь вообразить себе, какой ужас испытал Генрих, когда однажды утром его немногочисленные слуги сообщили, что конь Томаса Грея исчез из конюшни, а его постель так и осталась нетронутой. Видимо, в эту минуту Генрих и осознал, что мы, Йорки, все же перешли на сторону короля Ричарда. Генрих и Джаспер успели послать за Томасом Греем погоню и взяли его в плен, а затем довольно долго держали во французской тюрьме, добиваясь от моей матери перехода на сторону Тюдоров и опасаясь, что ничто не сможет заставить ее это сделать. Томас до сих пор находился во Франции, правда, уже в качестве почетного гостя; впрочем, он получил разрешение вернуться в Англию, однако ни коня, ни корабля, чтобы он мог это сделать, ему так и не предоставили.

Мой дядя Эдвард вел, безусловно, куда более длительную и сложную игру. Он неизменно оставался при Генрихе; он вместе с ним участвовал в битве при Босуорте; он выполнял самые разнообразные его поручения. А Генрих, надо сказать, никогда не забывал старых друзей, как, впрочем, не забывал и тех, кто ему изменил. Например, он никогда больше не смог бы полностью доверять моему сводному брату Томасу. Но моего дядю Эдварда он действительно любил и считал своим верным другом.

— Король посылает меня с дипломатической миссией, — сказал мне Эдвард.

— К королю Португалии? Но ведь Лиссабон отнюдь не на пути к Гранаде.

Эдвард только руками развел и хитро улыбнулся, словно предлагая мне разделить с ним некую шутку или секрет.

— Ну, не прямо к королю Португалии… Генрих хочет, чтобы я посмотрел на то, что сейчас поднимает голову при португальском дворе.

— И что же это такое?

Дядя Эдвард опустился передо мной на одно колено, почтительно поцеловал мне руку и с тайной радостью промолвил:

— О, нечто поистине драгоценное! Но пока пусть это останется тайной. — И он снова поспешно устремился на поиски моей матери. Отыскав ее глазами, я заметила, как она улыбается брату, пробиравшемуся к ней сквозь веселую толпу танцующих придворных. Быстро переговорив с нею, Эдвард подошел к Генриху, поклонился, и тот коротко кивнул, словно в чем-то с ним соглашаясь. Затем Эдвард снова незаметно, точно шпион, выскользнул из зала через боковую дверь и исчез.

В ту ночь Генри снова пришел ко мне. И после этого уже каждую ночь делил со мной постель, за исключением той недели, на которую приходились мои месячные, или тех дней, на которые выпадали церковные праздники или пост. От нас требовалось зачать еще одного сына. Одного принца, нашего Артура, было недостаточно, чтобы обеспечить безопасность королевской династии Тюдоров. Недостаточно, чтобы король Генрих чувствовал себя на английском троне уверенно. Одного сына мало для того, чтобы все поверили: Господь действительно покровительствует новой королевской семье.

Что касается меня, то я не получала ни малейшего удовольствия от этих «любовных утех» и не испытывала к своему мужу ни капли страсти; это была просто часть моих обязанностей как жены короля. И я исполняла эту обязанность с какой-то покорной усталостью. Впрочем, Генрих был весьма осторожен: старался не делать мне больно, не наваливался на меня всем своим весом, не пытался страстно целовать и ласкать меня, чувствуя, что мне неприятны эти ласки и поцелуи; он старался выполнить «задание» как можно быстрее и аккуратней и всегда думал о том, чтобы не вызывать у меня неприязни: обязательно мылся, прежде чем прийти ко мне, и надевал свежее белье. А я, собственно, больше ни о чем и не просила.

Однако я стала находить, что мне, в общем, даже приятно его общество; я ждала этих тихих вечеров, которые мы с ним вместе проводили у камина, обсуждая минувший день, полный людей и событий. Мы говорили с ним о нашем малыше, о том, хорошо ли Артур кушал сегодня, о том, как он улыбается мне навстречу. Я была уверена, что мой мальчик уже отличает меня от всех прочих, да и отца тоже узнает, а значит, это необыкновенно умный и многообещающий ребенок. Я больше ни с кем не могла вот так поговорить о сыне. Один лишь Генрих готов был без конца обсуждать то, как замечательно наш мальчик улыбается, показывая свои беззубые десны, какие у него чудесные голубые глаза и хорошенький рыжий хохолок на макушке. Лишь с Генрихом я могла строить планы о будущем Артура — станет ли он принцем-ученым, или принцем-воином, или великим королем, который, как и мой отец, будет любить и знания, и непосредственное участие в бою, а значит, проявит качества выдающегося военачальника и стратега.