Филиппа Грегори – Королевская шутиха (страница 86)
Мы подошли к двери, обитой железом. Меня поразили чудовищно большие гвозди, ржавые шляпки которых слегка выступали над металлом. Тюремщик постучал, дождался ответа, открыл дверь, и мы с ним вошли чуть ли не в обнимку, словно влюбленная парочка.
Епископ Боннер сидел за столом, лицом к двери, а его писец, наоборот, располагался к двери спиной. На некотором расстоянии от них был поставлен стул. Тюремщик пихнул меня на стул, а сам отошел к двери и встал там.
— Имя? — усталым голосом спросил епископ.
— Ханна Верде, — ответил за меня тюремщик, поскольку я от страха потеряла дар речи.
— Возраст?
Тюремщик ткнул меня в плечо.
— Семнадцать, — прошептала я.
— Не слышу, — поморщился епископ Боннер.
— Семнадцать, — уже громче повторила я.
Я ведь забыла: инквизиторы отличались мелочной дотошностью. Они ни в коем случае не могли сразу начать допрашивать и пытать того, кто попадал в их руки. Вначале он потребует от меня назвать имя, возраст, место жительства и род занятий. Затем ему понадобятся имена моих родителей, где они живут и чем занимаются. После родителей настанет черед бабушек и дедушек, и снова имена, где живут и чем занимаются. И когда все будет узнано, записано и разложено по их дьявольским полочкам, меня начнут допрашивать и истязать до тех пор, пока я не выложу все, что мне известно, а также все свои предположения и домыслы, назвав кучу имен, о которых инквизиторы, быть может, даже не слышали.
— Род занятий?
— Шутиха ее величества королевы, — ответила я.
В комнате что-то зажурчало. Мои панталоны странным образом увлажнились, и в нос ударил запах, который я часто вдыхала в конюшне, но который был чем-то постыдным даже здесь, где людей обрекали на смерть. Словом, я обмочилась. Славная шутка, Ханна Грин, она же Ханна Верде.
Ощутив острый запах мочи, писарь поднял голову, затем повернулся и поглядел на меня.
— За эту девочку я ручаюсь, — равнодушно сказал он, будто я не представляла для инквизиции никакого интереса.
Писарем был… Джон Ди.
К счастью, я ничем не обнаружила, что знаю его. На моем испуганном лице не отразился вопрос, как узник епископа сумел стать его писарем. На меня смотрели равнодушные глаза писаря. На него смотрели глаза перепуганной девчонки, которая даже в детстве не мочилась со страху.
— Ручаешься? — недоверчиво спросил епископ Боннер.
Джон Ди кивнул.
— Она — не просто шутиха, которая веселит и забавляет двор. Она — блаженная. Однажды она увидела ангела на Флит-стрит.
— Ну, чем не доказательство ее еретичности? — оживился епископ Боннер.
Джон Ди задумался, будто решал в уме математическую задачу, а не вопрос моей жизни и смерти.
— Это она утверждала, что видела ангела. Но мы-то знаем, что ангелов дано видеть лишь поистине святым. Зато это доказывает, что она — блаженная и свои фантазии принимает за правду. Королева Мария придерживается того же мнения. Думаю, ее величеству очень не понравится, что мы арестовали ее шутиху.
Епископ задумался. Теперь я видела, что он колеблется.
— Королева дала мне четкий приказ: вырывать ересь с корнем везде и всюду. На улицах и в домах. Поблажек никому не делать. Девчонку арестовали по всем правилам. И ордер на арест имеется.
— Как вам будет угодно, — зевнул Джон Ди.
Я открыла рот, но говорить не могла. Мне не верилось, что этот человек защищает меня спустя рукава. Однако глаза меня еще не обманывали. Джон Ди повернулся ко мне спиной и стал вписывать сведения обо мне в толстую инквизиторскую книгу.
— Подробности, — спросил епископ Боннер.
— Обвиняемая была замечена в том, что на утренней службе двадцать седьмого декабря в момент возношения даров глядела в сторону, — писарским, монотонным голосом забубнил Джон Ди. — В присутствии придворных обвиняемая просила королеву проявить милосердие к еретикам. Обвиняемая знакома с принцессой Елизаветой. Обвиняемая знает чужеземные языки и другие науки, не подобающие для женщины.
— Что скажешь в свое оправдание? — спросил меня епископ Боннер.
— Я не отворачивалась в момент возношения даров…
Мой голос звучал слабо и неубедительно. Если Джон Ди ничем мне не поможет, за одно это меня могут сжечь на костре. Таких случаев было предостаточно. А если английские инквизиторы докопаются до того, откуда мы приехали в Англию, если узнают о наших с отцом странствиях по Европе, если они… узнают о семье Дэниела… тогда дело не кончится только моей казнью. Я обреку на смерть отца, Дэниела, его мать, и сестер, и еще очень многих, чьих имен я даже не знала. То-то инквизиторам будет радость! Раскрыть тайные еврейские гнезда в Лондоне, Бристоле и Йорке!
— Ваша светлость, вы посмотрите на нее, — снова зевая, произнес Джон Ди. — Она знает языки? Науки? Кажется, я теперь понял, в чем дело. Обычная злоба.
— Говори яснее, — потребовал епископ.
— Злословие. Девчонку просто оговорили, — сказал Джон Ди и отодвинул от себя книгу. — Неужели они думают, что у нас есть бездна времени расследовать сплетни служанок? Совсем обнаглели. Взяли моду: поссорятся, а потом одна на другую донос строчит. За такие дела пороть надо, чтобы впредь неповадно было. Только время у нас отнимают. Надо же, нашли еретичку!
Епископ глянул в мой ордер.
— А сочувствие к еретикам? — спросил он, буравя меня своими маленькими глазками. — По новому закону за это полагается костер.
Джон Ди улыбнулся, как будто услышал от епископа что-то смешное.
— Она хоть понимает, кто такие еретики? Блаженные — они жалостливые. Она бы и брошенного котенка пожалела, и птицу с перебитой лапой, — смеясь, сказал он. — На то она и блаженная, чтобы молоть разную чушь и задавать вопросы, которые разумный человек задавать не будет. Иногда это бывает забавно, иногда выходит явная чушь. Но это право блаженных — изрекать разную чушь. Как говорят, у них котелок варит не в ту сторону. А вот во дворец стоило бы отправить весьма строгое письмо и потребовать, чтобы впредь нас не отрывали по пустякам. И пусть у слуг своих отобьют охоту к ложным доносам. В самом деле, неплохо бы всыпать какой-нибудь красотке дюжину ударов кнутом, чтобы в следующий раз думала. Мы выискиваем врагов веры, а нам подсовывают придурковатых девчонок!
— Так что, отпускаем ее? — спросил епископ, все еще сомневаясь.
— Прошу вас, подпишите здесь, — сказал ему Джон Ди, подвигая бумагу. — Вытолкаем ее на улицу и займемся серьезной работой. Допрашивая дураков, недолго и самим поглупеть.
Я затаила дыхание.
Епископ подписал.
— Выведешь ее на улицу, — равнодушным тоном приказал стражнику Джон Ди.
Затем он повернулся ко мне лицом.
— Ханна Верде, известная также как шутиха Ханна, мы освобождаем тебя от обвинения в ереси и соответствующего допроса. Ты найдена оговоренной по злобе и потому невиновной. Это, надеюсь, тебе понятно?
— Да, сэр, — едва слышно ответила я.
— Отведи ее к выходу, — сказал тюремщику Джон Ди.
Я еле-еле поднялась со стула. Ноги по-прежнему отказывались меня держать. Стражник снова обнял меня за талию и повел к выходу.
— Женщины в моей камере, — тихо сказала я Джону Ди. — Одна при смерти, у другой вырваны ногти.
Джон Ди буквально покатился со смеху, будто я рассказала ему какую-нибудь пикантную непристойную шутку. К моему удивлению, епископ Боннер тоже захохотал.
— Ну что, ваша светлость, убедились? Странно, что она еще не спросила, почему здесь крыс плохо кормят.
— Нет, это просто бесценный подарок для королевы, — не мог успокоиться епископ Боннер. — Нет ли у тебя еще каких-нибудь пожеланий, блаженная? Завтраком довольна? Постелька не была жесткой?
Я посмотрела на раскрасневшуюся, гогочущую физиономию епископа, затем на подмигивающего мне писаря и покачала головой. Потом я поклонилась епископу и тому человеку, знакомством с которым когда-то гордилась, и оставила их заниматься важным делом: допрашивать и отправлять на костер ни в чем не повинных людей.
Я не знала, как мне вернуться в Гринвич. Когда меня грубо вытолкнули на грязную улицу, я еще некоторое время очумело бродила по задворкам собора Святого Павла, пока не отошла на более или менее безопасное расстояние от страшной колокольни, в которой провела ночь. У меня до сих пор подкашивались ноги. Чувствуя, что дальше идти не в силах, я села на крыльце первого попавшегося дома, словно бездомная нищенка. Вдобавок меня била дрожь. Хозяин дома выскочил на крыльцо и прогнал меня, заявив, что ему только не хватает чумных бродяг. Я молча побрела к другому дому. Кажется, в нем никто не жил. Я плюхнулась на крыльцо и закрыла глаза.
Меня разбудило солнце. Оно светило мне прямо в лицо. Я открыла глаза и поняла, что день перевалил на вторую половину. Сидя на каменном крыльце, я промерзла. Согреться можно было только единственным способом — начав двигаться. Я побрела, сама не зная куда. Вскоре я сообразила, что реву, как маленькая. Тогда я снова остановилась, пытаясь унять градом катящиеся слезы. Постепенно я сообразила, что ноги несут меня к Флит-стрит. Ключа с собой у меня не было. Тогда я постучала в дом нашего соседа.
— Боже милостивый, что с тобой? На тебе лица нет! — воскликнул он.
Я выдавила из себя улыбку.
— Лихорадка. Одна наша служанка попросила меня навестить ее мать и отнести жалованье, — начала врать я. — Должно быть, от ее матери и заразилась. Чувствую, ноги подгибаются, идти не могу. И еще заплутала. А ключ от нашего дома не взяла. Вы меня впустите?