Филиппа Грегори – Королевская шутиха (страница 83)

Когда гнев королевы угас, ее состояние не улучшилось, а даже ухудшилось. Она села на пол, обхватила колени и уткнулась в них лицом, словно девчонка, которую выпороли. Несколько часов подряд мы не могли уговорить ее встать или хотя бы открыть глаза. Мария прятала от нас лицо. Она стыдилась собственного безволия, вызванного любовью к Филиппу. Мне оставалось лишь сесть с нею рядом на холодный пол и молча смотреть, как подол ее бархатного платья темнеет от слез. Мария умела плакать совершенно беззвучно.

За весь вечер, ночь и день она не произнесла ни слова. А еще через день ее лицо напоминало каменную статую. Это было застывшее отчаяние. Когда она появилась в пустой приемной и уселась на трон, ее ждали невеселые новости. Испанцы открыто бунтовали против насильственного удержания их в Англии. Сердиты были и английские придворные. Год назад им казалось, что они будут служить при самом блистательном дворе, искрящемся радостью и весельем. Тогда так оно и было. Теперь жизнь при дворе практически замерла. Не было ни спектаклей, ни танцев, ни игр, ни охот — словом, ничего, что делало королевский двор королевским двором. Сейчас Гринвичский дворец скорее напоминал женский монастырь, возглавляемый смертельно больной настоятельницей. Все говорили только шепотом, причем даже в отсутствие королевы. Гнетущая обстановка не располагала к шуткам и смеху. Королева показывалась ненадолго и торопилась вернуться в свои покои. Мы все играли в странную игру: ожидали возвращения короля, хотя знали, что он не вернется.

Король уплыл, а других мужчин, достойных внимания Елизаветы, при дворе не было. Досаждать королеве ей расхотелось, ибо переплюнуть в этом Филиппа она все равно не могла. Принцесса попросила разрешения вернуться в Хатфилд. Королева ей не препятствовала. Вся любовь, какую она испытывала к Елизавете в детстве, была вырвана из ее сердца повзрослевшей принцессой. Флирт Елизаветы с Филиппом стал последней каплей. Такой черной неблагодарности королева от нее не ожидала. Для Марии это явилось лишним подтверждением слухов, что Елизавета ей вообще не сестра. Только такая дочь и могла родиться у шлюхи Анны Болейн и придворного лютниста. Разве сестра, пусть даже сводная, могла бы относиться к ней так, как относилась Елизавета? В глубине сердца Мария отрицала свое родство с Елизаветой, не желая признавать ее ни сестрой, ни наследницей. Если можно было бы забрать назад подаренную любовь, Мария это сделала бы. Во всяком случае, она вырвала принцессу из своего сердца. Она радовалась отъезду Елизаветы и не волновалась, увидятся ли они снова.

Я прошла к главным воротам, чтобы проститься с принцессой. Елизавета нарядилась в строгое черно-белое платье — наряд протестантки. Ведь ей предстояло ехать через Лондон, и она надеялась, что у кого-то из жителей города хватит смелости повернуть голову в ее сторону и выкрикнуть приветствие. Поскольку короля Филиппа уже не было рядом, забраться в седло ей помогал парнишка-конюх. Увидев меня, Елизавета заговорщицки подмигнула.

— Бьюсь об заклад, ты бы сейчас предпочла поехать со мной, — насмешливо сказала она. — Не думаю, что тебя ждет веселое Рождество. Унылое настроение заразно, как болезнь. По-моему, ты уже заразилась.

— Я не брошу королеву лишь потому, что радость в ее жизни сменилась печалью, — ответила я.

— И ты думаешь, твой жених согласится тебя ждать? — поддразнивала меня Елизавета.

— Он пишет, что согласен, — торопливо ответила я.

Видя, как любовь к мужу разрушает королеву, я все реже думала о собственном замужестве. Но говорить об этом Елизавете я не стала.

— Мой жених знает: мы сможем пожениться не раньше, чем королева отпустит меня со службы.

— Ну, что ж, служи, шутиха Ханна. А надумаешь ко мне в гости — милости просим в любое время.

— Благодарю вас, ваше высочество, — ответила я, обрадованная этим приглашением.

Как бы ни вела себя Елизавета, но не мне одной было трудно сопротивляться ее обаянию. На фоне нынешнего двора, погруженного королевой в сумрак, она оставалась веселым лучиком, а ее улыбка заставляла думать о страданиях королевы как о затянувшемся спектакле, который Мария играла для самой себя.

— И смотри, чтобы не было слишком поздно, — с напускной серьезностью предупредила Елизавета.

— Слишком поздно… для чего? — спросила я, подходя ближе к ее лошади.

— Когда я стану королевой, все они наперегонки бросятся служить мне. Думаю, тебе захочется оказаться впереди, а не в хвосте.

— Вам придется ждать годы.

Елизавета упрямо замотала головой. В это прохладное осеннее утро она была на редкость самоуверенна.

— А я так не думаю, моя дорогая шутиха. Королева — женщина слабая, а теперь еще и глубоко несчастная. Думаешь, король Филипп при первой же возможности примчится к ней и зачнет нового наследника? Нет. А в его отсутствие моя сестрица просто сойдет на нет от горя. И когда это случится, они бросятся ко мне и найдут меня за чтением Библии. И я им скажу. — Она задумалась. — Слушай, а что моя сестра собиралась говорить, узнав, что стала королевой?

Я живо помнила те дни. Тогда Мария сияла от счастья. Она намеревалась быть королевой-девственницей, она обещала восстановить в Англии порядки времен правления ее матери и повернуть страну к истинной вере и счастью.

— Она хотела сказать: «Нам было явлено чудо Божьего промысла». Но тогда Марии подсказали, что трон просто так ей никто не отдаст, и ей придется повоевать за свое право быть королевой.

— Мне нравится, — подхватила Елизавета. — Пожалуй, я так и скажу: «Нам было явлено чудо Божьего промысла». Когда это произойдет, ты ведь будешь рядом со мной? Да, Ханна?

Я оглянулась — нет ли поблизости чужих ушей, но Елизавета знала, что нас никто не подслушивает. Она никогда не шла на риск. Ее друзья нередко кончали свою жизнь в Тауэре, но принцесса выскользнула даже оттуда.

Маленькая кавалькада была готова тронуться в путь. Елизавета посмотрела на меня и улыбнулась из-под широких полей своей бархатной шляпы.

— Приезжай ко мне поскорее.

— Если смогу, приеду. Храни вас Господь, ваше высочество.

Она нагнулась и потрепала меня по руке.

— Я буду ждать, — сказала Елизавета, и в ее глазах заплясали озорные искорки. — Я выживу и доживу.

Король Филипп писал Марии часто, но его письма никогда не были ответами на ее нежные любовные послания и просьбы поскорее вернуться к ней. Его письма были краткими, деловыми и больше напоминали распоряжения жене по ведению дел в королевстве. Филипп упорно не отзывался на ее мольбы поскорее вернуться домой; он даже не сообщал, когда вернется, и не позволял ей приехать к нему. Поначалу в его письмах еще ощущалась теплота. Филипп убеждал Марию подыскать себе какие-нибудь занятия, отвлекающие ее от тягостных дум, и не вздыхать о разлуке, а с надеждой смотреть в будущее, когда они вновь окажутся вместе. Но затем он просто устал. Письма Марии приходили к нему ежедневно, и в каждом — мольбы и требования поскорее вернуться; в каждом — подробные описания ее страданий и предостережения, что она может не пережить разлуку. Филипп был глух к ее мольбам. Он писал все суше. Его письма превратились в распоряжения государственному совету, как надлежит решить то или иное дело. Королеве не оставалось ничего иного, как приходить на заседания совета с очередным его письмом в руках и передавать своим советникам приказы человека, который был королем лишь номинально. Она была вынуждена подкреплять его приказы своей властью и говорить, что целиком согласна с ними. Советники встречали королеву довольно холодно. Им надоело видеть ее вечно покрасневшие глаза. Они открыто сомневались в том, что испанский принц, занятый собственными войнами, помнил и радел об интересах Англии. Единственным другом и спутником королевы был кардинал Поул. Однако он слишком долго пробыл в изгнании и слишком подозрительно относился к англичанам. Рядом с ним Мария и сама ощущала себя королевой в изгнании, окруженной не любящими подданными, а коварными врагами.

В один из октябрьских дней, перед обедом, мне зачем-то понадобилась Джейн Дормер. Не найдя ее в привычных местах, я решила заглянуть в часовню, поскольку знала ее обыкновение бывать там чаще положенного. К своему удивлению, я увидела там не Джейн, а Уилла Соммерса. Он стоял на коленях перед статуей Девы Марии, готовясь поставить свечку. В другой руке у него был зажат остроконечный шутовской колпак с колокольчиком. Пальцы шута обхватили колокольчик, чтобы тот не нарушил тишину часовни.

Уилл никогда не казался мне особо набожным. Я тихо отошла и встала в дверях. Я видела, как Уилл отвесил низкий поклон, а затем перекрестился. Тяжело вздохнув, он встал и побрел к выходу: ссутулившийся и выглядящий старше своих тридцати пяти лет.

— Уилл, — тихо позвала я.

— А, это ты, дитя мое, — вздохнул он.

На его губах тут же появилась приветливая улыбка, но глаза оставались мрачными.

— У тебя что-то случилось?

— Я молился не за себя, — торопливо ответил он.

— Тогда за кого?

Шут огляделся по сторонам. Кроме нас, в часовне не было никого. Он повел меня к скамье. Мы сели.

— Ханна, как, по-твоему, ты можешь повлиять на ее величество? — вдруг спросил он.

Мне оставалось лишь горестно покачать головой.

— Увы. Сейчас она слушает лишь кардинала Поула и выполняет то, что пишет ей король. Но прежде всего, она слушает собственную совесть.