Филиппа Грегори – Хозяйка Дома Риверсов (страница 88)
Когда я сообщила об этом Маргарите, по-прежнему сидевшей в полутемной спальне, она неуверенно поднялась на ноги, словно совсем разучилась ходить, и хриплым, слабым голосом промолвила:
– Я должна пойти к королю. Иначе он отдаст все, что мы имеем. Он, наверное, снова утратил разум, а теперь готов утратить и корону, и наследство собственного сына.
– Не торопитесь, – возразила я. – Поздно отменять эту коронацию, она уже свершилась. Давайте подождем и посмотрим, что можно сделать. А за это время вам нужно выйти отсюда, хорошенько поесть и посоветоваться с верными вам людьми.
Маргарита кивнула. Она понимала, что должна возглавить партию короля – только теперь это придется сделать в одиночку.
– Как же я смогу что-то предпринять… без него? – беспомощно прошептала она, глядя мне в глаза.
Я стиснула ее пальцы: они были как лед.
– Сможете, Маргарет. Вы все сможете.
С одним торговцем шерстью, которому я доверяла и прежде, я послала срочное письмо Ричарду, оповестив мужа, что Йорки снова заняли главенствующую позицию в стране, а значит, надо быть готовым к тому, что они попытаются прибрать к рукам и Кале. Я написала также, что король, по сути дела, в плену у Ричарда Йоркского. Но, признавшись мужу в конце, что я по-прежнему люблю его и очень по нему скучаю, я не стала молить его немедленно приехать домой, поскольку не была уверена, что в столь неспокойные времена ему здесь не будет грозить опасность. Мне уже было почти ясно, что и королевский двор, и вся страна, и даже наши семьи могут быть расколоты и, сами того не ведая, перейдут от ссоры между двумя кузенами к войне между ними – «войне кузенов», как ее назвали впоследствии[61].
Герцог Ричард Йорк действовал быстро, как, собственно, я и предполагала. Он предложил дворцовым чиновникам, чтобы королева встретилась со своим супругом в замке Хартфорд, примерно в дне пути на север от Лондона. Когда камергер доложил ей об этом, она резко обернулась и набросилась на него:
– Да он же хочет меня арестовать!
Он даже отшатнулся, опасаясь ее гнева.
– Нет, ваша милость. Он просто желает предоставить вам и нашему королю возможность отдохнуть, пока в Лондоне вновь не заработает парламент.
– А почему мы не можем остаться здесь?
Камергер бросил на меня отчаянный взгляд, но я лишь удивленно подняла брови: я вовсе не собиралась ему помогать, ведь прекрасно понимала, зачем они хотят сослать Маргариту и Генриха в тот замок, где король провел свое детство. Я знала, что Хартфорд окружен мощными стенами, рвом с водой и непробиваемыми воротами – словом, настоящая тюрьма. Если герцог Йорк намерен попросту где-то запереть короля, королеву и юного принца, чтобы они пока не мешали ему, то вряд ли существует место лучше этого.
– Король нездоров, ваша милость, – наконец признался камергер. – Они полагают, что его не следует показывать жителям Лондона.
Вот это как раз и была та самая новость, которой мы больше всего опасались. Но Маргарита восприняла ее спокойно.
– Нездоров? – переспросила она. – Что вы имеете в виду под словом «нездоров»? Он что, спит?
– Нет, но он выглядит чрезмерно утомленным. Он получил рану в шею и был очень этим напуган. Герцог боится, что на него плохо повлияют лондонский шум и суматоха. Герцог думает также, что его милость король в Хартфорде успокоится, ведь в этом замке когда-то была его детская, ему там будет уютно.
Маргарита посмотрела на меня, будто ища совета. Мне было ясно, о чем она размышляет: что бы посоветовал в данном случае Эдмунд Бофор.
– Передайте его милости герцогу, что мы завтра же выезжаем в Хартфорд, – ответила я и, как только камергер отвернулся, шепнула королеве: – А что еще можно тут сделать? Если король болен, его и впрямь лучше из Лондона увезти. Герцог велит нам отправиться в Хартфорд, и отказаться мы не можем. Когда король будет в наших руках и окружен нашей заботой, можно будет составить план действий. А пока что необходимо увезти его подальше от герцога и его людей. Удерживая короля под присмотром, мы, по крайней мере, будем твердо знать, что он в безопасности. Мы должны обрести над ним полный контроль.
Генрих совершенно не походил на короля, выехавшего в компании двух своих друзей прогуляться, а заодно и сделать внушение провинившемуся знатному лорду. Он выглядел так, словно внутри у него все рухнуло; он напоминал подушку, из которой вынули все перья, пузырь, который сперва надули, а потом проткнули, выпустив из него воздух. Голова Генриха была опущена, горло перевязано кое-как – судя по всему, лучники Уорика и впрямь чуть не прервали королевскую линию Ланкастеров. Одежда буквально висела у него на плечах, да и пояс он, видимо, затянул не слишком хорошо, а потому все время спотыкался, наступал на край собственного плаща и выглядел в высшей степени нелепо, когда появился в довольно убогом зале замка Хартфорд.
Королева уже ждала его в окружении нескольких придворных, но самые знатные лорды со своими людьми остались в Лондоне, готовясь к заседанию парламента, который должен был исполнить волю герцога Йоркского. Увидев короля, Маргарита поднялась ему навстречу, величественная и достойная, но я заметила, как дрожат у нее руки, как старательно она прячет их в свои длинные рукава. Она, как и я, отлично понимала: мы снова потеряли его. В самый сложный, критический момент, когда король, способный командовать войском, способный распоряжаться собственным государством, был так нам необходим, Генрих, кажется, снова ускользнул от нас в некий потусторонний мир.
Он улыбнулся жене.
– Ах… – Он тщетно пытался вспомнить ее имя. Последовала предательская пауза, однако он вспомнил: – Ах, Маргарет!
Она склонилась перед ним в реверансе, затем выпрямилась и поцеловала его. Он надул губы, точно ребенок, и тут же приготовился жаловаться.
– Ваша милость, – промолвила она, – слава Богу, вы живы и в безопасности.
Расширив испуганно глаза, король тонким и слабым голосом воскликнул:
– Но это было так ужасно! Так ужасно, Маргарет! Вам никогда не доводилось видеть ничего подобного. Это настоящий ад! Мне еще повезло, что там оказался герцог Йорк, который спас меня и благополучно вывез оттуда. Ах, как ужасно вели себя эти люди! Просто кошмар! Знаете, Маргарет, я был очень рад, что герцог рядом. Он единственный, кто был по-настоящему добр ко мне, единственный, кто понимает, каково мне сейчас…
Мы с Маргаритой бросились к нему, и она, взяв мужа за руку, как ребенка, повела его в отведенные им покои. А я минутку помедлила, преграждая путь придворным, чтобы те не последовали за королевской четой. Как только за Маргаритой и Генрихом закрылась дверь, старшая фрейлина королевы посмотрела на меня и с кислой миной произнесла:
– И что же теперь будет? Мы все снова погрузимся в сон?
– Мы будем по-прежнему служить нашей королеве, – жестко ответила я, хотя уверенности в моей душе было маловато. – И вы, мадам, прежде всего. Так что советую вам придержать язык.
От Ричарда я не получила никакого письма, но один из лондонских каменщиков, который производил в Кале кое-какие строительные работы, любезно пообещал моему мужу съездить верхом в Хартфорд и на словах передать мне весточку от него.
– Ваш супруг жив, – вот первое, что сообщил мне каменщик. – Слава Богу, жив, здоров и вовсю муштрует своих солдат! Крепость он сохранил как надо и делает все, что в его силах, чтобы и сам Кале сохранить для Англии… – Он понизил голос и прибавил: – Для Англии и для Ланкастеров.
– Вы видели его?
– Перед дорогой. Только поговорить мы с ним толком не смогли – я должен был успеть на корабль. Но я знал, что вам будет интересно, как он там. А если вы, ваша милость, захотите ему письмецо написать, так я доставлю. Я ведь через месяц снова туда отправлюсь, если, конечно, не появится каких-то иных указаний.
– Я непременно сразу напишу и отдам вам письмо перед отъездом, – пообещала я. – Расскажите же, как там гарнизон?
– Верен Эдмунду Бофору, – пожал плечами каменщик. – Они ведь заперли вашего мужа, пока сами грабили склады и продавали шерсть, но как только сумели вернуть себе невыплаченное жалованье, так быстро его выпустили. И корабли из порта тоже выпустили. Я потому и смог уехать в тот же день, как вашего мужа освободили. Но, конечно, никто тогда не знал, что герцог погиб. Теперь-то уж, конечно, узнали.
– Как вы думаете, что они будут делать?
Он снова пожал плечами:
– Ваш муж наверняка будет ждать приказов короля. Он ведь душой и телом ему предан. А разве не может король приказать ему удерживать Кале против этого нового командующего, графа Уорика?
Я только головой покачала.
– Он что же, снова уснул? – с жестокой точностью спросил каменщик.
– Боюсь, что да.
В течение дня король часто спал, ел мало и без аппетита, зато много молился и ходил к каждой мессе, а иногда даже вставал среди ночи и слонялся по замку в ночной сорочке, и тогда страже приходилось звать его лакея, чтобы тот отвел короля в спальню и уложил в постель. Меланхолией он, судя по всему, не страдал; во всяком случае, когда играла музыка, он хлопал рукой по колену в такт мелодии, а порой еще и головой себе помогал; а однажды даже дрожащим тонким голосом затянул песню – хорошенькую песенку о нимфах и пастушках, и я увидела, как один из его пажей закусил костяшки пальцев, чтобы не расхохотаться. Но большую часть времени Генрих казался совершенно потерянным – он превращался в того самого Короля-рыболова с водянистой кровью, в лунного короля. Он потерял свой след на земле, огонь погас в его душе, а слова его расплывались и исчезали, точно круги на воде от брошенного камешка. И я все чаще вспоминала тот маленький амулет в виде короны, который унесла река, явственно дав понять: не будет такого времени года, когда наш король вернется к нам; блеск его золотой короны навсегда померк в темных глубинах.