Филиппа Грегори – Хозяйка Дома Риверсов (страница 73)

Мы, разумеется, старались не выпускать за пределы дворца эти правдивые, но поистине ужасные сведения о здоровье короля. Его личные лакеи были так напуганы его состоянием и необходимостью полностью обслуживать ту «развалину», в которую внезапно превратился этот совсем еще молодой мужчина, что Эдмунду Бофору было совсем нетрудно заставить их молчать; он отвел в сторонку каждого из них и велел поклясться, что все происходящее в королевских покоях будет сохранено в строжайшей тайне. Заодно Бофор пригрозил лакеям самым жутким наказанием, если кто-нибудь из них хоть пикнет за пределами дворцовых стен. То есть свита короля – его придворные, грумы, пажи, конюший – знала только, что король сражен неким недугом, от которого он страшно ослаб, а потому пока не выходит из спальни и больше не ездит на прогулки верхом; они удивлялись, конечно, что это с ним такое приключилось, но не особенно тревожились. Ведь Генрих никогда не отличался азартом, и ему было совсем несвойственно, допустим, с утра собрать охотников и отправиться в лес на охоту. Тихая жизнь, царившая в королевских конюшнях, продолжала оставаться тихой; и лишь те, кто видел в спальне совершенно безжизненное тело короля, понимали, до чего тяжко на самом деле он болен.

На руку нам в нашем желании сохранить все в тайне было и то, что большая часть знати и дворян на лето покинули Лондон и только теперь постепенно возвращались в столицу. Герцог Сомерсет и не думал созывать парламент, так что представителям поместного джентри не было причины ехать в Лондон; все насущные вопросы по управлению королевством решала горстка людей из королевского совета – именем короля, но за подписью герцога. На совете Бофор уверял, что король по-прежнему нездоров, слишком быстро устает и никак не может явиться на заседание, а потому именно он, герцог Сомерсет, будучи родственником и доверенным лицом короля, а также временным держателем королевской печати, будет с помощью этой печати скреплять любое постановление совета. Почти никто не подозревал, в каком действительно состоянии находится король. Большинство его советников полагали, что Генрих проводит время в часовне, молясь за здоровье королевы и изучая в тиши труды по богословию, а свою печать и свое право руководить советом просто временно передал Эдмунду Бофору, который и так всегда всем этим распоряжался.

Однако вскоре по дворцу поползли слухи. Это, собственно, было неизбежно. Повара давно заметили, что в покои короля больше не посылают жаркого, одни лишь супы, и в ответ на их недоумение какой-то дурак-лакей брякнул, что король больше не может разжевывать пищу, а потом еще, прижав пальцы к губам, прибавил: «Спаси его, Господи!» Кроме того, королевские покои постоянно посещали самые разнообразные лекари, и многие обратили внимание на то, что это не обычные врачи, а все чаще травники и знахари всех сортов. Они являлись во дворец по личной просьбе герцога Сомерсета и сами тоже помалкивали, но ведь их сопровождали слуги и всевозможные помощники, по их просьбе приносившие им различные травы и лекарства. Нашествие знахарей продолжалось примерно неделю, затем герцог пригласил меня в свои покои и попросил сообщить королеве, что по его совету короля перевозят в Виндзор, где за ним будет значительно проще ухаживать. Кроме того, так будет легче сдержать неприятные сплетни, не позволяя им просачиваться за пределы королевской опочивальни.

– Маргарите это не понравится, – честно заявила я. – Да и кому может понравиться, когда твоего мужа держат в одном месте, а тебя, точно в заключении, в другом. Ей ведь еще довольно долго придется пробыть в родильных покоях.

– Но если король останется здесь, то слухи неизбежно расползутся по всему Лондону, – возразил Сомерсет. – Мы не сможем сохранить его болезнь в тайне. Я думаю, Маргарите более всего на свете хотелось бы избежать именно огласки.

Пожав плечами, я поклонилась и направилась к выходу.

– А что вы думаете по поводу его болезни? – спросил он, когда моя рука уже лежала на ручке двери. – Вы ведь весьма одаренная женщина. Что будет с нашим королем? И что будет с королевой, если он так и не поправится?

Я промолчала. Я тертый калач и слишком давно при дворе, чтобы меня можно было подвести к рассуждениям о будущем короля, да еще и поделиться своим мнением с человеком, который сам норовит занять трон.

– Должны же у вас быть какие-то соображения на сей счет? – с легким раздражением допытывался Эдмунд Бофор.

– Соображения-то у меня, может, и есть, но нет слов, – ответила я и вышла из комнаты.

В ту ночь мне снился сказочный Король-рыболов, слишком хрупкий и слишком слабый, чтобы заниматься чем-то еще, кроме рыбной ловли, тогда как его молодой королеве приходилось в одиночку править страной, страстно мечтая об истинно мужской поддержке.

Королева находила пребывание в родильных покоях чрезвычайно утомительным, и все это усугубляли ежедневные сообщения из Виндзорского замка, куда все-таки перевезли короля. Доктора мучили его, пробуя то одно средство, то другое. В отчетах, которые они присылали нам, говорилось, что Генриха то «осушают от холодных жидкостей», то нагревают ему жизненно важные части тела, и я догадывалась, что под этим подразумеваются кровопускания и прижигания, которые ему делают, пока он лежит, безмолвный, точно распятый Христос, и ждет возможности снова воскреснуть. Теперь я спала в покоях королевы на узенькой раскладной кроватке; порой ночью я вставала, подходила к окну, занавешенному плотным гобеленом, отворачивала уголок и смотрела на луну, большую теплую луну урожая, которая висела так низко над землей, что мне была видна на ее лице каждая морщинка и оспинка. И я взывала к луне: «Неужели это все-таки я заколдовала короля? Неужели это я невольно пожелала ему зла, когда с испугу запретила ему смотреть и видеть? Неужели это я стала причиной того, что он словно оглох и ослеп? Может ли быть такое? Могу ли я обладать подобным могуществом? И если могу, то нельзя ли мне взять свои слова назад и восстановить его здоровье?»

Я чувствовала себя очень одинокой, но обуревавшими меня тревогами и переживаниями я, разумеется, никак не могла поделиться с королевой – у нее хватало и своей вины, и своих страхов. И Ричарду я не осмеливалась написать о происходящем; подобных мыслей не должно было быть даже у меня в голове, и уж тем более я не имела права выплескивать их на бумагу. Я страшно устала и измучилась от постоянного пребывания в полутемных родильных покоях; мне казалось, что я угодила в ловушку. Роды у королевы все никак не начинались, и это уже всех беспокоило. Осень 1453 года должна была стать самой счастливой в ее жизни: наконец-то у нее должен был родиться желанный ребенок; но вместо радости мы испытывали только страх – и за ее мужа, короля, и за ее будущего ребенка. А кое-кто из придворных дам уже пустил слушок, что и ребенок у королевской четы тоже родится спящим.

Наслушавшись подобных сплетен, я спускалась к реке и долго сидела на пирсе, глядя на закатное солнце и медленно текущие воды, державшие путь к морю, и про себя обращаясь к своей прародительнице Мелюзине: «Если я когда-либо сказала хоть слово, связанное с моим желанием, чтобы король не видел того, что творится у него под носом, то теперь я беру это слово назад; я отказываюсь от всех своих прежних мыслей и всем сердцем желаю одного – чтобы королева родила здорового ребенка и чтобы этот ребенок жил долго и счастливо». Затем я медленно брела во дворец, не зная, услышала ли река – или сама Мелюзина? – мои мольбы и может ли помочь мне. Я не была уверена также, что и далекая луна способна понять, какой одинокой может ощущать себя обыкновенная смертная женщина, когда ее муж так далеко от нее и подвергается столь страшной опасности.

И вот однажды вечером я вернулась во дворец и услышала приглушенное гудение голосов, увидела, что повсюду царит необычная суета, а одна из служанок шепнула мне на бегу: «У нее воды отошли!» – и полетела дальше с ворохом чистых простыней.

Я поспешила в спальню королевы. Повитухи были уже там. Няньки готовили колыбель, застилая ее чистыми простынками и мягчайшими одеяльцами, а старшая горничная грела особый, «родильный» эль. Сама королева стояла в изножии своей роскошной постели, согнувшись и держась руками за столбик балдахина; ее бледное лицо было покрыто потом, нижняя губа крепко закушена. Я направилась прямиком к ней и произнесла:

– Боль пройдет. Время от времени она, правда, будет возвращаться, а потом снова утихать. Вам нужно набраться мужества, Маргарет.

– Я не боюсь! – гневно вскричала она. – Никто никогда не посмел бы заявить, что я чего-то боюсь!

Она явно была раздражена, как и многие роженицы. Влажной салфеткой, смоченной в лавандовой воде, я ласково и нежно обтерла ей лицо, и она с облегчением вздохнула. Боль на какое-то время отступила, но вскоре схватки начались снова, и Маргарита опять вцепилась в столбик кровати. Потом схватки надолго прошли, и я с тревогой посмотрела на повитуху.

– Еще не время, – разумно заметила она. – Пусть она немного передохнет, а мы пока присядем да выпьем кувшинчик эля.

Но положенное время все не наступало, перерывы между схватками затягивались, и в итоге мучения продолжались всю ночь. Зато на следующий день – это как раз был день святого Эдуарда – королева родила мальчика. Наконец-то у Ланкастеров появился драгоценный наследник! Теперь безопасность и законное наследование английского трона было обеспечено.