Филиппа Грегори – Хозяйка Дома Риверсов (страница 53)
Мы прибыли домой в разгаре лета, когда уже поспевал урожай и телята были отлучены от коров. В амбаре стройными рядами, точно солдаты, были сложены яблоки, и одной из обязанностей Льюиса, которому теперь уже исполнилось двенадцать, было каждый день с утра приносить в корзинке восемь яблок для детей – в качестве послеобеденного десерта. Я неважно чувствовала себя во время этой беременности, и, когда вечера стали прохладными и тихими, с удовольствием сидела у камина в нашей маленькой гостиной и слушала, как Луиза, кузина Ричарда, которая была гувернанткой у наших старших детей и нянчила малышей, заставляет читать их вслух семейную Библию. Восьмилетний Энтони питал особую страсть к чтению; он часто приходил ко мне, рассматривал картинки в книгах на латыни и на старофранцузском, которые достались мне от первого мужа, и с азартом, точно головоломку, пытался прочесть и понять слова с особенно сложной транскрипцией. Я считала, что этой осенью Энтони и его братьям и сестрам уже недостаточно будет занятий с нашим приходским священником и мне следует подыскать им настоящего наставника, ученого. Особенно важно это было для Льюиса, который непременно должен был хорошо читать и писать на латыни и на греческом, поскольку собирался поступать в Королевский колледж[51].
Рожать мне предстояло в середине августа; опять пришлось вытаскивать фамильную колыбель, полировать ее, тщательно готовить запас пеленок и простынок. А потом я отправилась в родильные покои, в свое привычное «заключение». Моя дочка появилась на свет легко, ранним утром, и я назвала ее Марта. Ей было всего несколько недель от роду, когда Ричард отнес ее в ту же маленькую часовню, где нас с ним венчали, и там ее крестили. А вскоре и я смогла посетить церковь и снова взялась за привычные хлопоты.
Именно о ней, о своей новорожденной дочке, думала я, когда однажды ночью вскочила с постели так стремительно, словно кто-то вдруг окликнул меня по имени.
– Что случилось? – спросила я, уставившись в темноту.
Услышав мой голос, Ричард сел в постели, ничего не соображая спросонок.
– Дорогая, ты что?
– Кто-то меня окликнул, позвал по имени! Что-то стряслось. Схожу посмотрю…
– Тебе просто приснился дурной сон.
Наш милый старый дом был темен и молчалив, лишь порой похрустывали балки под грузом старых бревенчатых стен. Ричард вылез из постели и зажег свечку от почти совсем погасшего огня в камине; затем он зажег еще и большую свечу и внимательно посмотрел на меня.
– Жакетта, ты же бледна, как смерть!
– Мне показалось, что кто-то разбудил меня.
– Ладно, я сам пройдусь по дому, проверю.
Он быстро натянул башмаки и вытащил из-под кровати меч.
– А я, пожалуй, все-таки загляну в детскую, – решила я.
Он зажег для меня еще одну свечу, и мы оба вышли в темную галерею, тянувшуюся над залом. И тут я снова услышала это. Пела Мелюзина; ее сильный и нежный голос, такой высокий и чистый, казался голосом самих звезд, движущихся во Вселенной по своим орбитам. Я положила руку Ричарду на плечо с вопросом:
– Ты слышишь?
– Нет, а что я должен слышать?
– Музыку. Ее пение. – Мне не хотелось произносить имя Мелюзины. – Я явственно его слышу.
Теперь музыка зазвучала еще громче, и я просто поверить не могла, что Ричард так глух. Казалось, звенят серебряные церковные колокола, и им вторит самый прекрасный хор на свете.
– …да и кто бы стал играть или петь среди ночи? – донеслись до меня слова Ричарда, но я уже не обращала на него внимания.
Я бегом бросилась по коридору к детской, однако в дверях вдруг остановилась: мне отчего-то стало страшно войти туда. Но я заставила себя – тихонько отворила дверь и переступила порог. Марта, моя новорожденная дочка, спокойно спала в своей колыбельке, и нянька ее тоже спала на раскладной кровати, придвинутой поближе к камину. Я приложила руку к розовой щечке малышки. Она разогрелась во сне, точно маленькая птичка в своем уютном и безопасном гнездышке, но жара у нее не было, и дышала она медленно и ровно. Рядом с Мартой в кроватке с высокими стенками спал наш Дикон, лежа на животе и уткнувшись носом в подушку. Я осторожно и нежно перевернула его на спинку. Длинные ресницы полукружьями лежали на его пухлых щеках; рот был розовый, точно бутон цветка. Он слегка повозился после моего вмешательства, но так и не проснулся.
А музыка становилась все громче.
Затем я повернулась к следующей кроватке. Пятилетний Джон раскинулся во сне, словно ему было слишком жарко; простыни и одеяла он сбил в сторону, и я сразу же испугалась: уж не болен ли? Но и у него лоб был прохладный. Рядом спокойно спала Жакетта – даже во сне она оставалась все той же на редкость спокойной и аккуратной шестилетней девочкой. А вот Мэри заворочалась – видимо, ее потревожил свет моей свечи, – но не проснулась. Рядом с Мэри и Жакеттой крепко спала на раскладной кроватке их одиннадцатилетняя сестра Анна.
Проснулся лишь восьмилетний Энтони; он сел в своей кровати и спросил:
– Что случилось, мама?
– Ничего, ничего, – успокоила я его. – Спи спокойно.
– Но я слышал какое-то пение, – сообщил он.
– Ну что ты, кто может петь у нас в доме ночью? Никакого пения нет, – твердо сказала я. – Ложись. Закрой глазки и спи.
– Ага, только Льюис ужасно горячий, – сонным голосом пробормотал он, улегся и действительно тут же закрыл глаза.
Тогда я зашла с другой стороны кровати – мальчики спали вместе, – и оказалось, что Энтони прав: мой милый Льюис прямо-таки горел в жару. На щеках у него пылал лихорадочный румянец. Казалось, даже постель раскалилась от температуры. Я смотрела на Льюиса, слушала настойчивую музыку в ушах и понимала: он умирает, умирает мой старший, двенадцатилетний сын!
Дверь у меня за спиной тихо приоткрылась, и Ричард прошептал:
– В доме все спокойно. Ну что, дети здоровы?
– Льюис… – только и смогла вымолвить я и, наклонившись, немного приподняла своего мальчика.
Он бессильно обвис у меня на руках, и на мгновение мне показалось, что я держу уже мертвое тело. Ричард подхватил сына на руки и пошел с ним из детской в нашу спальню. Там он осторожно положил мальчика на постель и повернулся ко мне:
– Что же это такое? Что с ним вдруг случилось? Он весь день чувствовал себя хорошо.
– Какая-то лихорадка, – беспомощно ответила я, – но я не знаю, что это за болезнь. Ты побудь с ним пока, а мне нужно найти кое-какие травы.
– Давай я оботру его губкой? – предложил Ричард. – Может, мне удастся хоть немного сбить жар.
Кивнув, я бросилась в кладовую. Там я всыпала в горшок сушеного тысячелистника и горсть сушеной заболони, пучок которой был подвешен к потолочной балке. Затем быстро вскипятила воду и заварила травы кипятком. Я постоянно спотыкалась, все время что-то роняла, и движения у меня были какие-то нелепые, суетливые, а в ушах постоянно звучала та музыка, словно напоминая, что времени у меня в обрез, что Мелюзина уже плачет по усопшему, что этот горячий отвар, пахнущий летними травами, не поможет. Единственное, что теперь могло пригодиться, это розмарин.
Но я все же налила в чашку травяной чай и бегом вернулась в спальню. По пути я постучала в дверь моей фрейлины и окликнула ее:
– Анна, вставай, Льюис заболел.
И я услышала, как она там завозилась.
Ричард тем временем уже успел немного оживить огонь в камине и зажег еще несколько свечей, но прикроватные занавеси опустил, чтобы свет не тревожил Льюиса, лежавшего на нашей постели. Голова мальчика была повернута набок, и я видела, как быстро поднимается и опускается его худенькая грудь в такт лихорадочному дыханию. Я поставила кружку с чаем и кувшин с отваром тысячелистника на столик и подошла к сыну.
– Льюис, ты слышишь меня? – прошептала я.
Его веки затрепетали, он открыл глаза, посмотрел на меня и совершенно внятно произнес:
– Я хочу нырнуть в воду.
– Нет, не надо, останься лучше со мной!
Я и сама не понимала, что говорю. Я села рядом и немного приподняла его. Он положил голову мне на плечо, и Ричард тут же сунул мне в руку чашку с травяным чаем.
– Сделай хотя бы глоточек, детка, – нежно попросила я. – Ну давай. Хотя бы крошечный глоточек.
Льюис отвернулся и повторил:
– Я хочу нырнуть в воду.
Муж с отчаянием посмотрел на меня.
– О чем это он?
– Это у него от жара, ему, видать, прохладная вода мерещится, – попыталась я успокоить мужа. – Ничего удивительного.
Но я-то знала, что это значит, и мне стало страшно.
Льюис улыбнулся, веки его опять затрепетали, и он, открыв глаза, с улыбкой посмотрел на отца и сказал:
– Ты не бойся, папа, я хорошо плаваю. И уплыву далеко-далеко…
Он отвернулся, коротко и глубоко вздохнул, словно и впрямь готовясь нырнуть в глубокую холодную реку, а потом задрожал всем телом, будто от удовольствия, и затих. И мне стало ясно: мой сын ушел от меня навсегда.
– Открой окно, – велела я Ричарду.
Не проронив ни слова, он подошел к окну и отворил его, выпуская эту маленькую душу на волю. Затем приблизился к сыну и перекрестил ему лоб. Льюис был еще теплый; он медленно остывал, и мне казалось, что он и впрямь с удовольствием купается в тех чудесных водах, что привиделись ему перед смертью.
В дверь тихонько постучалась Анна. Она осторожно заглянула внутрь и увидела, что я бережно укладываю Льюиса на постель.