Филиппа Грегори – Дочь кардинала (страница 81)
Когда тают снега на холмах севера и дороги подсыхают достаточно, чтобы мы могли путешествовать, мы уезжаем из Лондона. Я так рада этому, что мне приходится делать над собой усилие, чтобы изобразить соответствующую случаю грусть от расставания и не обидеть лондонских купцов и граждан, высыпавших на улицы, чтобы попрощаться с нами. Я воспринимаю Лондон как город, в котором любят Риверсов, потому что слышу рев оваций, когда следом за мной проезжают все три сестры, одна за другой. Лондон обожает красоту, а все три девочки Елизаветы Вудвилл весьма хороши собой, и их миловидность заставляет людей еще больше радоваться за род Йорков. Я улыбаюсь и машу рукой, чтобы принять эту похвалу, но я прекрасно понимаю, что из всей их реакции мне достается только уважение как к королеве, а вся нежность – только к хорошеньким принцессам.
Выехав на дорогу, я задаю быстрый темп движения, чтобы мои фрейлины остались позади и мне не пришлось слушать болтовню Елизаветы с сестрами. Ее чудный музыкальный голос вызывает у меня ломоту в скулах. А так я могу ехать впереди, сразу за мной выстраивается моя охрана, и я не вижу и не слышу сестер Риверс.
Когда Ричард возвращается от головы процессии, он ставит своего коня бок о бок с моим, и мы мило едем рядом, словно эта девица и не расточает улыбок и смеха прямо за нашими спинами. Я смотрю на его суровый профиль и думаю, прислушивается ли он к ней, не хочет ли задержать коня, чтобы поехать рядом с ней. Но когда он заговаривает, я понимаю, что из-за своей ревности я наполняюсь страхом и подозрениями, вместо того чтобы просто радоваться его компании.
– Мы остановимся в замке Ноттингем на месяц, – говорит он. – Я хочу перестроить там твои комнаты, сделать их удобнее. Я намерен продолжить начинания Эдуарда в строительстве. А потом ты можешь ехать в Миддлем, если захочешь. Я последую за тобой. Я знаю, что тебе хочется поскорее увидеть детей.
– Кажется, что прошло так много времени, – соглашаюсь я. – Но я сегодня получила письмо от лекарей, они говорят, что дети здоровы. – Я говорю обо всех детях, потому что ни один из нас не признает вслух, что юный Тедди крепок и жизнерадостен, а впрочем, так же умен, как молодой щенок, а Маргарита вообще никогда не болеет. Это наш сын, наш Эдуард растет очень медленно, невысок для своего возраста и легко устает.
– Вот и хорошо, – говорит Ричард. – А после этого лета мы можем привезти их всех во дворец и оставить с нами. Королева Елизавета всегда держала детей при себе, и принцесса говорит, что у нее было самое счастливое детство.
– Госпожа Грей, – поправляю я его с улыбкой.
Мы прибываем в замок Ноттингем вечером, как раз когда садящееся солнце вычерчивает контуры его башен черным на фоне розовато-золотого неба. Когда мы приближаемся к замку, со стен несутся приветственные фанфары, а стражники выбегают к подъемному мосту, чтобы выстроиться рядом с ним. Мы с Ричардом едем бок о бок, принимая приветствия солдат и аплодисменты жителей города.
Я рада наконец спешиться и отправиться в апартаменты королевы. До меня доносится болтовня моих фрейлин, но среди них я не могу различить голосов девочек Риверс. В который раз я думаю, что должна уже научиться не искать их глазами, не поддаваться тому чувству, которое вызывает у меня их присутствие. Если бы я могла заставить себя не обращать на них внимания, то мне не пришлось бы оглядываться, чтобы понять, смотрит ли на них Ричард, улыбается ли ему Елизавета.
Мы провели в замке Ноттингем несколько дней, охотясь в прекрасных лесах, угощаясь на ужин дичью, которую убили, когда в мои покои поднимается гонец. Он выглядит настолько измученным дорогой и таким мрачным, что я тут же понимаю, что случилось что-то ужасное. Когда он протягивает мне письмо, его рука заметно дрожит.
– Что такое? – спрашиваю я его, но он качает головой, словно не может передать мне весть на словах. Я оглядываюсь вокруг и натыкаюсь на пристальный взгляд Елизаветы и на какой-то страшный момент вспоминаю о том, как она и ее мать прокляли того, кто убил их мальчиков в Тауэре. Я пытаюсь улыбнуться ей, но чувствую, как скованы мои губы, и понимаю, что вместо улыбки на моем лице появилась гримаса.
Вдруг она делает шаг вперед, и я вижу выражение жалости на ее юном лице.
– Я могу чем-то вам помочь? – всего лишь спрашивает она.
– Нет-нет, – говорю я. – Это всего лишь весточка из дома. – Я думаю, что, может быть, умерла моя мать и они извещают меня об этом в письме. Или кто-то из детей, Маргарита или Тедди, свалился с лошади и сломал руку. И понимаю, что все это время я держу письмо в руке, не решаясь его открыть. Молодая женщина стоит передо мной, ожидая, пока я это сделаю. У меня появляется странная мысль, что она знает, она уже знает, что здесь сказано. Я оглядываю круг моих фрейлин, которые одна за другой понимают, что я получила письмо из дома и сжимаю его в руке, боясь открыть. Они все замолкают и собираются вокруг меня.
– Скорее всего, ничего серьезного, – произношу я в тишину.
Гонец поднимает на меня взгляд и смотрит так, словно хотел бы что-то сказать, затем подносит руку к глазам, словно весеннее солнце для него слишком ярко, и снова опускает голову.
Я больше не могу тянуть. Я легко взламываю восковую печать на письме и раскрываю его, чтобы посмотреть, не стоит ли под ним подпись лекаря. И вижу всего четыре строки, написанные его рукой.
Я поднимаю глаза, но не вижу ничего из-за слез, которые застилают мой взор. Я моргаю, но зрение по-прежнему не возвращается ко мне.
– Пошлите за королем, – говорю я. Кто-то касается моей руки, сжимающей письмо, и я чувствую тепло пальцев Елизаветы. Я не могу перестать думать, что следующим наследником короны стал теперь Тедди, маленький смешной брат Маргариты. А после него – вот эта девушка. Я убираю руку от нее так, чтобы она не могла меня коснуться.
Ричард оказывается рядом спустя мгновение, опускается передо мной на колени, заглядывая в лицо.
– Что? – шепчет он. – Мне сказали, что тебе пришло письмо.
– Эдуард, – говорю я, чувствуя, что мое горе вот-вот вырвется наружу. Я делаю глубокий вдох и передаю ему самую худшую весть из всех возможных: – Умер от горячки. Мы потеряли сына.
Идут дни, но я не могу разговаривать. Я хожу в часовню, но не могу молиться. Весь двор одет в синее таких темных тонов, что одежды кажутся почти черными, никто не играет в игры и не ездит на охоту. Не слышно ни музыки, ни смеха. Мой двор затих под мрачной тенью горя, мы словно онемели.
Ричард, кажется, сразу постарел на несколько лет. Я же даже не смотрела в зеркало, чтобы узнать, оставило ли горе след на моем лице. Мне все равно, как я выгляжу. Мне это неинтересно. Меня одевают по утрам так, словно я – полуживая кукла, а вечерами меня вытягивают из платьев, чтобы я могла лечь в кровать и молча лежать в тишине, чувствуя, как из-под век текут слезы на свежую льняную наволочку подушки.
Мне так стыдно, что я позволила ему умереть, словно в этом была моя вина, словно я могла здесь что-либо изменить. Мне стыдно, что я не смогла родить сильного здорового мальчика, как это сделала Изабелла, похожего на здоровых красивых принцев, бесследно сгинувших в Тауэре. Мне стыдно, что я смогла родить только одного мальчика, одного драгоценного наследника, единственного, кому выпала бы честь по праву принять у Ричарда так тяжело доставшиеся ему достижения. У нас был только один принц, и теперь его нет.
Мы поспешно покидаем замок Ноттингем и направляемся в Миддлем, как будто думаем, что, поторопившись, мы найдем нашего сына таким, каким видели в последний раз. Однако, прибыв туда, мы видим нашего мальчика в гробу, в часовне, а двоих других детей на коленях возле него. Они потеряны без своего маленького кузена, без привычного уклада вещей.
Маргарита бросается в мои объятия и шепчет:
– Простите. Простите, – словно она, десятилетняя девочка, должна была его спасти.
Я не могу утешить ее, заверив, что ни в чем не виню. Этого я не могу сделать ни для кого. У меня вообще ни для кого нет слов. Ричард распоряжается, чтобы дети уехали в замок Шериф-Хаттон и остались там. Никто из нас больше никогда не захочет приехать в Миддлем. Никогда. Мы устраиваем тихие похороны и наблюдаем за тем, как гроб исчезает в темноте склепа. Мы молимся за упокой его души, но я не чувствую покоя и заказываю священнику молитвы о нем дважды в день. Мы собираемся построить часовню и оставить вклад, чтобы за его невинную душу молились непрестанно. Но я не чувствую покоя. Я не чувствую ничего, и мне кажется, что отныне так будет всегда.
Мы уезжаем из замка Миддлем сразу же, как заканчиваем с делами, и направляемся в Дарем, где я молюсь о своем сыне в большом соборе. Я не чувствую никакой разницы. Мы едем в Скарборо, и там я смотрю на высокие волны штормящего моря и думаю о том, как Изабелла потеряла своего ребенка в родах и что эта боль не идет ни в какое сравнение с потерей ребенка повзрослевшего. И мы возвращаемся в Йорк.
Мне все равно, где мы. Где бы мы ни находились, люди смотрят на меня так, будто не знают, что им сказать. Им не нужно было беспокоиться. Они действительно ничего не могли мне сказать. Я потеряла отца на войне, сестру – из-за яда шпионки Елизаветы Вудвилл, мужа сестры – из-за той же Елизаветы Вудвилл, мой племянник пал жертвой ее же отравителя, а теперь и мой сын умер под действием ее проклятья.