Филиппа Грегори – Дочь кардинала (страница 45)

– Вот ведь две жадные до выпивки тетки! И где только Ричард их нашел?

– Они – самые лучшие во всем королевстве, – отвечаю я. – Да будет Всевышний милостив к тем женщинам, которые будут рожать с худшими из них.

Она смеется в ответ на мои слова, и я смеюсь вместе с ней, но этот смех отзывается в моем животе так, словно меня проткнули мечом, и я издаю жуткий крик.

Тут же повитухи отбрасывают в сторону все веселье и укладывают меня на кровать и дают в руки свернутую веревку, веля горничной налить горячей воды, подогревавшейся на камине.

А потом наступает долгий период времени, из которого я не помню ничего, кроме боли, бликов пламени очага на боках кувшина с горячей водой и прохладной руки Изабеллы, отирающей мое лицо. Мне кажется, что боль наполняет все мое существо, и я борюсь с нею за право сделать вдох. Я вспоминаю о матери, которая так далеко от меня и которая должна была бы находиться рядом, об отце, который всю свою жизнь посвятил борьбе, чтобы познать последний страх поражения и смерти. Странно, но я вспоминаю даже о Вороне, роняющем свою большую голову, когда его пронзил меч моего отца. При мысли об отце, пешком отправляющемся на поле брани, чтобы сложить там свою голову, я отчаянно тужусь и слышу плач, а затем слова: «Тише, тише. Теперь осторожно!»

Я вижу залитое слезами лицо Изабеллы и слышу ее слова:

– Энни! Энни! У тебя мальчик!

И я понимаю, что выполнила то, чего отец хотел больше всего на свете, и то, что нужно Ричарду. Я родила внука для своего отца и наследника для своего мужа. Господь благословил нас мальчиком.

Однако моего сына нельзя назвать крепышом. Повитухи весело говорят о том, что из слабых мальчиков вырастают сильные и смелые мужчины, и кормилица клянется, что на ее молоке мой сын быстро растолстеет, но все шесть недель моего пребывания в послеродовой изоляции, до причастия, мое сердце сжимается, когда я слышу его плач в ночи и когда смотрю на его полупрозрачные ладошки.

Изабелле пришла пора возвращаться к Джорджу в Лондон, и она сделает это сразу же после того, как я приму первое после родов причастие и мой ребенок будет крещен. Мы называем сына Эдуардом, в честь короля, и Ричард предсказывает ему великое будущее. Крестины проходят скромно и без шумихи, как и мое первое причастие. Король не присутствует на них, ссылаясь на свою занятость. И хотя мне никто этого не говорит, ребенок не выглядит так, словно задержится на этом свете. Он явно не стоит дорогой крестильной рубахи, трехдневного празднества в замке и ужина для всех слуг.

– Он окрепнет, – ободряюще шепчет мне Изабелла на пути к своей карете. Она больше не должна ездить верхом, потому что ее живот заметно округлился. – По-моему, сегодня вечером он выглядел гораздо здоровее.

Это было не так, но ни одна из нас не готова была это признать.

– Главное, теперь ты знаешь, что у тебя могут быть дети, что ты можешь рожать, – говорит она. Мысль о крохотном новорожденном мальчике, который появился на свет и умер в открытом море, так и не издав ни единого крика, по-прежнему преследует нас обеих.

– Ты тоже можешь родить живого, здорового ребенка, – уверенно отвечаю я ей. – Этот точно именно таким и будет. А я приеду на твое уединение. Нет никаких причин ожидать плохого исхода на это раз. Ты родишь маленького кузена для Эдуарда, и с Божьей милостью они оба будут живы и здоровы.

Она смотрит на меня, и я вижу, каким страхом полны ее глаза.

– Мальчики Йорков – ребята крепкие и любвеобильные, но мне никак не забыть, что наша мать родила только тебя и меня. А у меня за все это время был только один ребенок, и я его потеряла.

– Соберись, сестра, пришло время быть смелой, – твердо говорю я ей, почти приказываю, словно это я старшая сестра. – Воспрянь духом, и с тобой тоже все будет хорошо, как и со мной. А я приду к тебе, когда наступит твое время.

Она кивает:

– Благослови тебя Господь, сестренка.

– И тебе с Богом, Иззи, – отзываюсь я.

После отъезда Изабеллы я часто ловлю себя на мыслях о матери, о том, что она, возможно, никогда не увидит своего первого внука, мальчика, которого она так ждала. Я пишу ей короткое письмо с известием о том, что у меня родился ребенок, что пока он жив и что я жду ее ответа. В ответ же мне приходит послание, полное ярости. Для нее мой ребенок, мое драгоценное дитя – незаконнорожденный, и она называет его «бастардом Ричарда» и напоминает, что не давала мне разрешения выходить за него замуж. Как и не отказывает себе в возможности напомнить, что замок, в котором он родился, принадлежит не ему, а ей, что мой сын – узурпатор, подобно своим родителям, отцу и матери. Я должна немедленно оставить их обоих, и мужа и сына, чтобы прибыть к ней, в аббатство Бьюлли. Или я обязана отправиться в Лондон, чтобы просить короля о ее освобождении. Или немедленно приказать своему мужу пойти и освободить ее. Джордж и Ричард должны вернуть ей ее состояние и предстать пред судом как воры. А если я всего этого не сделаю, то я почувствую весь ужас материнского проклятья, ибо она отречется от меня и больше не напишет ни строчки. Я медленно складываю письмо пополам, потом еще раз и еще раз, а потом иду в гостиную, где всегда горит камин, и бросаю его в огонь, чтобы потом посмотреть, как оно морщится от жара и вспыхивает. Подходит Ричард, по пятам за ним неотступно следует его гончая. Заметив мое сосредоточенное лицо, он останавливается и тоже смотрит на пламя в камине.

– Что такое?

– Ничего, – с грустью отвечаю я. – Это для меня больше ничего не значит.

Это время суток я люблю больше всех остальных: ранний вечер, перед ужином, когда мы с Ричардом прогуливаемся вокруг стен, окружающих наш великолепный замок. Это долгая прогулка, позволяющая обойти все окрестности, которая начинается и заканчивается у башни Принца, в которой сейчас расположена детская моего драгоценного сына Эдуарда. Справа от нас был глубокий ров. Посмотрев вниз, я вижу, как в вытащенных из воды сетях бьется серебристая рыба, и, потянув Ричарда за рукав, спрашиваю: «Сегодня на ужин будет карп?»

За рвом теснятся строения из камня и глины, из которых состоит городок Миддлем, а за ним простираются широкие пастбища, а за ними начинаются болота. Я вижу двух молочниц с ведрами на перевязи, несущих трехногие сиденья, чтобы подоить коров прямо на пастбище. И коровы поднимают свои головы, услышав их звучный призыв: «Коровушка! Коровушка!» – и медленно направляются им навстречу. Далеко за полями просматриваются покатые склоны холмов и гор, и темная лесная поросль папоротника, покрывающая их у изножья и постепенно переходящая вверху в аметистовую дымку цветущего вереска. Это место – мой дом, оно всегда было домом для моей семьи, сколько я себя помню. Большинство местных мальчишек носят гордое имя Ричард в честь моих отца и деда и отца моего деда, а большинство девочек носят имена Анна или Изабелла в честь нас с сестрой. Почти все местные жители принесли присягу мне или моему мужу Ричарду. Когда мы сворачиваем по дорожке, ведущей от города к замку, я вижу раннюю сову сипуху, клочком белого облака парящую над лесистой частью склона. Солнце медленно опускается в розово-золотые облака, моя рука лежит на локте Ричарда, а я прижимаюсь к его плечу.

– Ты счастлив? – спрашиваю я.

Он улыбается моему вопросу, и я знаю, что он сам никогда бы себе его не задал.

– Я рад, что я здесь.

– Ты хочешь сказать, что здесь, а не при дворе?

Я надеюсь, что он скажет, что ему нравится быть со мной и с нашим ребенком, в нашем чудесном доме. Мы все еще молодожены, все еще очень молоды. У меня все еще не прошло ощущение, что я играю в восхитительную игру лорда замка и его жены, будто еще слишком молода или недостаточно знатна, чтобы занять место моей матери. Но Ричард все видит иначе. Эта жизнь досталась ему нелегким трудом, и на его плечах лежит тяжелый груз ответственности за управление северными землями. Для меня же жизнь здесь в качестве его жены стала воплощением самых сокровенных девичьих мечтаний.

Я часто ловлю себя на том, что мне не верится, будто подобные мечты могут сбываться.

Однако Ричард просто отвечает:

– Двор сейчас похож на бесконечный поединок одного и того же боевого турнира. Риверсы продолжают выигрывать и все прибирать к рукам, а Джордж с другими лордами продолжает этому сопротивляться. Там идет постоянная необъявленная война. Ни одна пядь моей земли, ни одна монета в моем кармане не задержится на месте, потому что у королевы обязательно найдется родственник или друг, который сочтет, что ему они нужнее.

– Но король…

– Эдуард соглашается со всеми, с кем разговаривает. Он все смеется и готов обещать что угодно и кому угодно. Он днями напролет разъезжает верхом, танцует или играет в азартные игры, а ночами колесит по улицам Лондона вместе с Уильямом Гастингсом и даже со своими приемными сыновьями. Я готов поклясться, что они не друзья ему, а приставлены лишь для того, чтобы служить интересам своей матери. Они везде ходят с ним, чтобы быть ее глазами и ушами, водят его во всякие злачные заведения, а затем обо всем доносят ей. Вокруг него нет друзей, лишь шпионы да подхалимы.

– Это неправильно! – говорю я со всей категоричностью юности.

– Конечно, это неправильно, – соглашается Ричард. – Король должен служить примером своему народу. Эдуарда любят, и жители Лондона рады его видеть, но когда они видят его пьяным и таскающимся за юбками… – Он замолкает. – В любом случае эти вещи не для твоих ушей.