Филиппа Грегори – Дочь кардинала (страница 30)

– Моя мать была виновна лишь в том, что подчинялась мужу, – предпринимаю я попытку. В ответ Изабелла бросает на меня хмурый взгляд:

– Наш отец предал своего короля и своего друга. А наша мать виновна не меньше его самого. Нам придется броситься к ногам Эдуарда и положиться только на его милость и мудрость. Боже, храни короля!

– Боже, храни короля! – повторяю я.

Изабелла взмахом руки отправляет фрейлин прочь и манит меня подойти к ней поближе. Я опускаюсь на низкий стульчик и жду, пока она не скажет, что мне делать дальше и что она хотела сказать этими словами. Я так устала и разбита понесенными потерями, что единственное, чего мне хочется, – это положить ей голову на колени, как когда-то в детстве, и позволить ей убаюкать себя.

– Иззи, – жалобно говорю я. – Я так устала. Что нам теперь делать?

– Для матери мы уже ничего не можем сделать, – тихо отвечает она. – Она сделала свой выбор. Она останется в этом аббатстве до конца своих дней. Она сама заперла себя в тех стенах.

– Заперла?

– Не глупи. Конечно же, я не имела в виду, что она там буквально заперлась. Она решила поселиться там и потребовала защиты и убежища на святом месте. Она не может сейчас, когда битва закончилась, выйти оттуда как ни в чем не бывало.

– Что будет с нами?

– Джордж сейчас в фаворе, он сын дома Йорков. Последние две битвы он находился на правильной стороне. Со мной будет все в порядке.

– А со мной?

– А ты будешь жить с нами. Тихо поначалу, до тех пор, пока не уляжется шум вокруг битвы с принцем из дома Ланкастеров. Станешь моей фрейлиной.

Я осознаю, что мое положение пало так низко, что я превратилась в служанку своей сестры, которая сейчас принадлежит к дому Йорков.

– Ах так, теперь я должна быть у тебя в услужении? – уточняю я.

– Да, – резко отвечает она. – Должна.

– Тебе рассказывали о битве при Барнете? Когда убили отца?

Она пожимает плечами:

– Не особенно. Да я и не просила. Он же убит, да? Какая теперь разница?

– Как?!

Она смотрит на меня, и я вижу, как смягчается ее лицо и как под маской этой молодой, но уже ожесточенной войнами женщины проступает лицо сестры, которая по-прежнему меня любит.

– Знаешь, что он сделал?

Я качаю головой в ответ.

– Говорят, что он хотел, чтобы его солдаты знали, что он не сбежит и не бросит их на поле боя. Солдаты, самый простой люд, знают, что лорды велят своим слугам держать для них коней недалеко от места битвы, чтобы, если дела пойдут из рук вон плохо, успеть позвать коня и ретироваться. Это все знают. Пехоту просто оставляют на растерзание врагу, а сами удаляются в безопасное место.

Я киваю.

– Отец сказал, что в случае поражения он примет его вместе с ними, чтобы они поверили ему и рискнули своими жизнями. Он велел привести своего боевого жеребца…

– Только не Ворона!

– Именно Ворона. Этого красивого, бесстрашного коня, которого отец так любил, что возил за собой везде и в каждую битву. И перед всеми солдатами, перед этим сбродом, которому никуда не деться с поля смерти, если они потерпят поражение, он обнажил свой меч и вонзил его в верное сердце Ворона. Конь пал на колени, и отец держал его голову до тех пор, пока тот не умер. Ворон испустил дух, пока отец держал его огромную голову и гладил его по носу. Потом он закрыл ему глаза.

– Неужели он это сделал? – спрашиваю я в ужасе.

– Он любил Ворона, но сделал это, чтобы показать, что эта битва была последней и для него, и для всех них. Он положил голову Ворона на землю, встал и сказал своим солдатам: «Теперь я такой же, как вы, простой пехотинец. Я не могу уехать с поля боя, как те полководцы, которые вас обманывали. Я здесь для того, чтобы биться насмерть».

– И что было потом?

– А потом он бился насмерть. – По ее лицу льются слезы, и она даже не пытается их утереть. – Все знали, что он будет биться до конца. Он не хотел, чтобы кто-либо бежал с поля боя. Он хотел, чтобы этот бой стал для всех последним в войне между братьями за трон Англии.

Я прячу лицо в ладонях.

– Иззи, кажется, с того самого страшного дня в открытом море все для нас пошло прахом.

Она не тянется, чтобы коснуться меня, не пытается обнять меня за плечи или взять за залитые слезами руки.

– Все уже кончилось, – говорит она, затем вытаскивает из рукава платок, вытирает глаза, складывает его и возвращает на место. Она уже смирилась со своим горем и с нашим поражением. – Все уже кончилось. Мы пошли против дома Йорков, а они всегда одерживали победу. Их вел Эдуард, а его защищало колдовство. Они непобедимы. Я теперь тоже принадлежу к дому Йорков, и я верю в то, что они буду править Англией вечно. И ты, находясь под моим кровом, тоже будешь им верна.

Я прижимаю ладони ко рту так, чтобы мой испуганный шепот доносился только до ее ушей.

– Откуда ты знаешь, что на их стороне было колдовство?

– Я чуть не утонула в море сама и потеряла ребенка из-за ведьминого ветра, – говорит она так тихо, что мне приходится почти прижиматься к ее губам, чтобы услышать. – Тот же самый ветер бушевал всю весну и не выпускал нас из порта, одновременно направляя корабли Эдуарда к Англии. Во время битвы при Барнете войска Эдуарда были спрятаны от глаз неприятеля под густым колдовским туманом, который клубился только вокруг них, пока они продвигались к ничего не подозревавшим, открытым как на ладони войскам отца. Это ее колдовство укрыло Йорков. Над ними невозможно одержать победу, пока она на их стороне.

Я в замешательстве.

– Но отец же отдал свою жизнь, сражаясь с ними! Он принес в жертву Ворона, чтобы получить шанс на победу.

– Я не могу сейчас об этом думать, – говорит она. – Я должна его забыть.

– А я не стану его забывать, – произношу я больше для себя самой. – Никогда. Ни его самого, ни Ворона.

Она пожимает плечами, словно мои слова для нее не имеют никакого значения, встает, расправляет свое платье на стройном стане и поправляет золотой пояс.

– Ты должна предстать перед королем, – наконец заявляет она.

– Что? – Меня тут же охватывает ужас.

– Да, должна предстать перед королем. А я должна тебя к нему отвести. Следи за тем, что говоришь. Не ляпни чего-нибудь. – И она бросает на меня очень жесткий оценивающий взгляд. – Не лей слезы и не огрызайся. Веди себя как подобает принцессе, хотя ты и не принцесса.

Не успеваю я ей ответить, как она уже зовет своих дам и во главе процессии выходит из комнат. Я следую за ней, а три ее дамы выстраиваются за мной. По дороге к покоям короля я изо всех сил стараюсь не наступить на платье Изабеллы, скользящее вниз по ступеням, по душистым коврам залов. Я следую за ним, как котенок за шерстяной нитью: слепо и без единой мысли.

Нас уже ожидают. Двери распахиваются, и перед нами предстает Эдуард, такой же высокий, светловолосый и миловидный. Он сидит за столом, сплошь покрытым бумагами, и совершенно не похож на человека, только что проведшего кровавый бой, в котором убил своего друга и наставника, затем сумасшедшую длительную погоню, закончившуюся очередным смертным побоищем. Он выглядит полным жизни и напрочь лишенным усталости. Когда дверь открывается, он переводит взгляд на нас и улыбается прежней сердечной улыбкой, словно мы все еще были друзьями, маленькими дочерями его самого близкого друга. Как будто мы по-прежнему обожаем его как самого замечательного старшего брата, о котором только может мечтать девочка.

– О, леди Анна, – говорит он, поднимаясь из-за стола и подходя ко мне, чтобы подать мне руку. Я опускаюсь в глубочайшем реверансе, но он понимает меня и целует в обе щеки.

– Моя сестра молит вас о прощении, – говорит Изабелла дрожащим от чувств голосом. – Она так молода, ей нет еще и пятнадцати, ваше величество, она всего лишь была послушной дочерью своей матери и выполняла ее приказы. Наша мать ошибалась, ваше величество. А еще она должна была подчиняться отцу, который предал вас. Но я возьму ее под свою опеку, и она будет верна вам.

Мне кажется, что на меня смотрит самый настоящий рыцарь из старинных баллад.

– Ты знаешь о том, что Маргарита Анжуйская побеждена и больше никогда не сможет поднять на меня войско?

Я киваю в ответ.

– И что дело ее безнадежно?

Я чувствую, как Изабелла ежится от страха, даже не глядя на нее.

– Теперь знаю, – осторожно отвечаю я.

Он коротко смеется.

– Ну что же, мне хватит и этого, – легко говорит он. – Клянешься ли ты принять меня своим королем и поддержать право наследования моего сына, принца Эдуарда?

Я быстро закрываю глаза при упоминании имени моего мужа, от которого мне теперь только и осталось, что его имя.

– Клянусь, – отвечаю я, потому что не знаю, что еще тут можно сказать.

– Клянись быть верной подданной, – тихо говорит он.

Изабелла давит мне на плечо, и я опускаюсь на колени перед человеком, который сначала был мне почти братом, потом стал королем, а затем превратился во врага. Я смотрю на него с ожиданием, укажет ли он мне на свой сапог с повелением его целовать, и думаю, как низко придется мне еще пасть. Я складываю ладони в молитвенном жесте, и Эдуард берет мои руки в свои. Его ладони оказываются теплыми.

– Я прощаю тебя и снимаю с тебя обвинения, – весело говорит он. – Ты будешь жить со своей сестрой, и мы с ней устроим твой брак по истечении года твоего траура по почившему мужу.

– Моя мать… – начинаю я.

Изабелла делает какое-то движение, словно намереваясь меня остановить, но Эдуард с посуровевшим лицом уже поднимает руку, требуя молчания.