Филипп Ванденберг – Смертельный код Голгофы (страница 2)

— Я ищу сообщника! — сказал он тихо, но очень проникновенно. Его тон придал обычным словам таинственность.

— Сообщника? — переспросил я. — Почему вы обратились именно ко мне?

Гропиус огляделся, как будто проверял, нет ли поблизости нежелательных свидетелей. Он боялся, это я видел ясно, и совершенно очевидно, что ответ на мой вопрос дался ему непросто:

— Я знаю, мы едва знакомы, собственно, вообще незнакомы; но это, может быть, даже лучше для ситуации, в которую я попал.

— Даже так? — Замечания профессора действовали мне на нервы, и у меня чуть было не сорвалось с языка: «Профессор, вы крадете у меня время. Я здесь, чтобы работать. Удачного дня». Но я этого не сказал.

— Я долго думал, прежде чем рассказать вам свою историю, — продолжил профессор, — но вы писатель, человек, наделенный фантазией, а для того, чтобы представить себе все это, просто необходимо развитое воображение. При том каждое слово — чистая правда, как бы невероятно оно ни звучало. Возможно, вы мне и не поверите, или даже посчитаете сумасшедшим, или решите, что у меня приступ белой горячки. Положа руку на сердце, год назад я бы и сам так подумал.

Странная речь профессора вызвала у меня любопытство, и недоверие сменилось интересом к тому, что такого особенного он хотел рассказать.

— Знаете, — вдруг услышал я свой голос, — лучшие истории все еще сочиняет жизнь. Я знаю, о чем говорю. Ни один писатель еще не придумал таких сумасшедших историй, которые подбрасывает нам судьба. Собственно говоря, одним из моих немногочисленных достоинств является умение слушать. Я живу историями, честнее будет даже сказать, я одержим ими. Так что же вы хотели мне сообщить?

Профессор медленно расстегнул куртку, и из внутреннего кармана показались свернутые листы.

Все, что я когда-либо узнал, общаясь с людьми, не шло ни в какое сравнение с этой совершенно необычной историей, и даже при всей моей развитой фантазии я не мог найти объяснения действиям профессора. Должен признать, я бы меньше удивился, если бы профессор достал из-за пазухи пистолет и наставил его на меня с каким-нибудь идиотским наглым требованием.

Профессор сказал не без гордости:

— Это своего рода дневник двухсот самых ужасных дней моей жизни. И когда я его перечитываю, то перестаю себя узнавать.

Удивленно, почти растерянно, я смотрел то на бумаги, то на лицо профессора, который, совершенно того не скрывая, наслаждался моим замешательством, как дуэлянт, нанесший поражение противнику. Поэтому я лишь спустя некоторое время задал ему вопрос:

— И каково содержание этой рукописи?

Уже наступил полдень, и на террасе, обращенной на запад, появились первые лучи солнца. Из отеля, в котором было занято только три номера, вышла хозяйка и разразилась нескончаемым потоком слов, предлагая нам с гостем пройти за стол и отведать спагетти.

Как только синьора Моретти скрылась из виду, я повторил свой вопрос, но Гропиус ушел от ответа, задав встречный вопрос, который я вначале даже не понял:

— А вы вообще-то благочестивый человек?

— Нет, — возразил я, — если вы имели в виду, принадлежу ли я к какой-либо конфессии.

Профессор кивнул:

— Я как раз об этом. — И добавил, слегка поколебавшись: — Может статься, что мой рассказ заденет ваши духовные устои, более того, он мог бы сильно пошатнуть вас в вашей вере и кардинально изменить ваш взгляд на мир.

Пораженный заявлением этого странного человека, я попробовал сделать хоть какие-нибудь выводы из его манеры говорить, скупых жестов, и, если быть честным, мне не слишком это удалось. Чем внимательнее я следил за Гропиусом, тем более загадочными казались мне его манеры, но и тем завороженнее слушал я его рассказ. У меня не было ни малейшего представления, к чему он клонил, но на тот случай, если Гропиус все-таки не сумасшедший — а, судя по впечатлению, которое он производил, я за это поручиться не мог, — он, видимо, совершил в высшей степени взрывоопасное открытие.

— Мне предложили десять миллионов евро за молчание, — сказал профессор тоном, не выражающим совершенно никаких эмоций.

— Надеюсь, вы взяли деньги, — возразил я слегка иронично.

— Вы не верите мне, — ответил профессор, в его голосе звучало разочарование.

— Нет-нет! — поспешил я разуверить его. — Я очень бы хотел узнать, о чем, собственно, идет речь.

Его вопрос о степени моей религиозности уже указывал мне примерное направление. Но за всю мою жизнь мне под большим секретом успели передать такое количество скандалов, связанных с церковью, что вряд ли что-то еще могло меня удивить.

Гропиус посмотрел в направлении площади и сказал:

— Извините мое странное поведение. Я все еще немного страдаю от мании преследования, но, если бы вы услышали мою историю, то не стали меня в этом упрекать. Видите тех двух мужчин там, внизу? — Гропиус едва заметно кивнул в сторону улицы, где неподалеку рядом с невзрачной машиной стояли двое одетых в темное мужчин.

Когда я перегнулся через балюстраду, чтобы посмотреть на улицу, оба человека как бы случайно повернулись ко мне спиной.

Тем временем наш разговор прервался, так как хозяйка, широко улыбаясь и болтая без умолку, стала накрывать для нас на стол. Спагетти мы ели, запивая вином, разбавленным по местной традиции водой, а в завершение, как полагается, пили крепчайший черный эспрессо.

Стало тихо, в соседних дворах начали закрывать высокие, крашенные зеленой краской ставни: начиналась сиеста. Мужчины перед домом попрощались. Теперь они стояли и курили на улице на расстоянии примерно ста метров друг от друга. Трехколесная тележка проскрипела по мостовой, где-то прокукарекал охрипший петух, как будто прощаясь с жизнью, с нижнего этажа, где располагалась кухня, было слышно, как шумит посудомоечная машина.

Мужчина, сидевший напротив, снова озадачил меня, и я действительно не знал, как к нему относиться. Во время еды мы перекидывались ничего не значащими фразами, но в сущности Гропиус ни на сантиметр не приоткрыл для меня дверь своей жизни. А ведь он пришел ко мне, чтобы доверить что-то значительное, и я, выждав долгую паузу, раздраженно спросил:

— Кто вы, профессор Гропиус? Я даже не уверен, действительно ли это ваше настоящее имя. А главное: что вы хотели мне сказать? Говорите же, наконец!

И тут Гропиус собрался с духом. Было заметно, как он отбросил в сторону все сомнения, которые мучили его до этого момента. Осторожно он положил рукопись на стол и накрыл сверху обеими руками.

— Меня действительно зовут Гропиус, Грегор Гропиус, — начал он так тихо, что мне пришлось наклониться, чтобы расслышать его. — В двадцать четыре года я стал доктором медицины, в тридцать восемь — профессором одной крупной клиники в Южной Германии. В этот период два года я работал в очень уважаемых клиниках в Кейптауне и Бостоне. Короче, карьера, о какой можно только мечтать. Ах да, еще была Вероник. Я встретил ее на одном конгрессе в Зальцбурге, где она работала гидом. Вообще-то ее имя было Вероника, а родители, владельцы маленькой транспортной фирмы, звали ее Врони. Но она не хотела вспоминать об этом. Мы поженились через четыре недели после того, как я получил диплом, в замке Мирабель, где у нас была карета, запряженная четверкой белых лошадей. В начале нашей семейной жизни все шло хорошо. Я боготворил ее, а она считала меня вундеркиндом, и мне это, конечно же, льстило. Оглядываясь назад, все же хочется сказать, что для крепкой семьи обеих этих составляющих было недостаточно. Я думал только о карьере, а Вероник воспринимала меня не столько мужем, сколько трамплином для прыжка в высшие круги общества. Время от времени, если ей нужны были деньги, она разыгрывала большую любовь, но этого состояния хватало недель на шесть. О детях вопрос вообще не поднимался. Она любила повторять, что дети должны быть нам благодарны за то, что мы избавляем их от необходимости жить в этом ужасном мире. На самом деле Вероник боялась испортить фигуру, я уверен в этом. В общем, через десять лет наш брак исчерпал себя, хотя никто из нас не давал себе труда задуматься об этом серьезно. Мы продолжали жить в нашем общем доме в пригороде, но у каждого была своя дорога, и никто из нас не предпринял попытку спасти семью. Чтобы самореализоваться — так она выражалась, Вероник открыла собственное PR-агентство и стала заниматься рекламными кампаниями для фирм, издательств и актеров. С первым же крупным заказчиком она изменила мне. У него была куча денег, и он осыпал ее дорогими подарками. Хотя со мной Вероник никогда ни в чем не нуждалась. Я отомстил ей: привел домой миленькую медсестру из рентгенологии. Она была почти на двадцать лет моложе меня, и, когда Вероник застала нас, многолетнее безразличие в один день переросло в ненависть. Я никогда не забуду огонь в ее глазах, когда она прошипела мне: «Какая пошлость! Ты еще пожалеешь! Я тебя уничтожу». Должен признаться, что я не придал тогда значения ее угрозам. Но не прошло и трех недель… Я никогда не забуду тот день, 14 сентября, он перевернул всю мою жизнь… Тогда я вспомнил об угрозах Вероник и попытался…

На этом месте я прервал профессора, который рассказывал все живее и увлекательнее. Мне не давало покоя внутреннее ощущение тревоги. Я давно уже был далек от мысли, что этот человек рассказывает мне небылицы. В любом случае его рассказ захватил меня необычайно, и мой опыт общения с людьми (или, может быть, это было мое шестое чувство?) подсказывал мне, что за этой историей скрывается много больше, чем заурядная супружеская драма. Гропиус был не из тех, кто стал бы рассказывать чужаку, а я все еще оставался для него чужим человеком, подробности неудавшейся личной жизни. И я не видел в нем эгоистичной потребности в участии и оправдании человека, который оплакивает худшую из всех судеб. Поэтому я попросил у профессора разрешения делать заметки и записи.