Филипп Клодель – Собачий архипелаг (страница 27)

И, вытерев о полу сутаны очки с толстенными стеклами, Кюре покинул мэрию, дав этим двоим возможность поразмышлять над его философскими рассуждениями на тему недвижимости, перед тем как направиться с дурной вестью к несчастным, которые еще не знали, что этой ночью они стали вдовой и сиротами.

В одном русском романе рассказывалось о городе, покинутом всеми его жителями. Причина их бегства была неизвестна. Автор оставлял вопрос открытым: это могли быть война, эпидемия или ядерный взрыв. Никто причины не знал и никогда не узнает. Эпоха тоже не обозначалась. Город сохранился нетронутым, но абсолютно пустым. Двери домов остались открытыми, и туда легко можно было проникнуть.

Автор вместе с читателем отправлялся в удивительное путешествие, посещая брошенные дома, что сопровождалось довольно затянутым описанием, которое легко могло наскучить. Жизнь отступила от этого города, как волна во время отлива. Во многих домах, в кухне или столовой, их встречали накрытые столы – с нарезанным хлебом и разлитой по графинам водой. В кастрюлях на погасшем огне ждали своего часа приготовленные блюда.

Продукты полностью сохранили свежесть, словно таинственное бегство людей случилось несколько минут назад. Кое-где перевернутый стул или незакрытый шкаф также свидетельствовали о поспешном отъезде жильцов.

В блуждании по пустому городу проходила вся первая часть романа, увлекавшая читателя в лабиринт улиц с множеством разнообразных жилищ, и у того возникало ощущение, что он видит сон, необычный и любопытный, когда невозможно определить, приятен он тебе или нет.

Читатель уже почти дремал, продолжая, однако, эти визиты, по меньшей мере, еще на сотне страниц, как вдруг, попав в коридор очередного здания по воле автора, видел там человека, пытавшегося открыть почтовый ящик. И тогда читатель чувствовал необычное волнение: до этого речь шла о реквизите, бездушных вещах, а тут вдруг – человек! Человек, занятый обыденным делом, который лишь хотел достать свою почту.

Но этот человек тщетно пытался открыть дверцу почтового ящика, его ключ к нему не подходил. Первое, что приходит в голову в таком случае, – возможно, бедняга перепутал ящики. Но тот упорствовал, хотя в результате так и не достиг цели. В итоге, устав от бесплодных усилий, он поднялся по лестнице, вошел в первую квартиру и прогулялся по ней, затем проник во вторую, и так далее.

Читатель поневоле начинал спрашивать себя, кем мог быть этот человек и что он собирался сделать? Он явно не был вором, ведь он ничего не украл, хотя часто касался разных предметов, тканей, брал в руки рамки с фотографиями и разглядывал их. При этом лицо его оставалось абсолютно бесстрастным.

Покинув здание и войдя в соседний особнячок, первый герой романа обнаруживал там еще одного человека. Или, вернее, читатель обнаруживал этого второго человека, поскольку первый, похоже, его не видел, так же как и второй не видел первого. Они находились рядом, порой соприкасались, однако не подозревали о существовании друг друга.

Роман продолжался: постепенно в нем появлялись женщины, дети, старики, другие мужчины. Город заполнялся этой новой толпой, молчаливой, немой, состоявшей из разрозненных индивидуумов, равнодушных друг к другу, невидимых друг для друга. Только читатель видел их всех.

И тогда читатель начинал понимать. Или, скорее, автор заставлял его это сделать. Он давал ему понять, что все эти люди мертвы. Что никто из них никого не видит. Что этот город – город мертвых. Оставалось неизвестным, сохранились ли где-то еще живые или нет, но как бы то ни было, город им уже не принадлежал: им владели мертвецы. Они избрали его, чтобы, если и не жить в нем, то хотя бы его посещать. Жуткий город. Город без жизни. Перевернув последнюю страницу, читатель ощущал ужас.

В ночь, последовавшую за смертью Учителя, остров обезлюдел. Все его жители пропали. Исчезли. Улетучились. Скрылись за толщей стен своих безобразных домов. За дверьми, на которые обрушились кулаки и проклятия Вдовы.

Остров превратился в город, описанный в том русском романе. Земля исчезла под раскаленными рвотными массами Бро, морские воды, где дрейфовали лишь обломки рыбацких лодок, утратили жизнь. Само время умерло: оно больше не несло в себе ни радости, ни надежды. И только покойники здесь чувствовали себя как дома: на улицах и площадях, в жилищах и гавани. Учитель, три юных чернокожих утопленника, тысячи, нет – несметное число их собратьев, поглощенных волнами или выброшенных за борт. Но городок оказался слишком мал для них. Да и остров был слишком тесен. Они хлынули на улицы: насквозь промокшие, безгласные, не имеющие в сердцах ни ненависти, ни гнева. Они не видели живых, но живые их видели. Мертвецы напомнили островитянам, кто они такие и во что превратились, даже если и не по своей воле.

Паром увозил гроб Учителя, его Вдову и дочерей. Сигнала к отплытию он не подал. Вдова и девочки-близнецы, сидевшие по обеим сторонам гроба, не сводили каменного взгляда с порта, города и вулкана. Все дома оставались запертыми. Пустыми. Невидимыми. Только Кюре проводил семью до порта. И теперь он наблюдал, как постепенно в тишине удалялся паром, с Вдовой и девочками на корме, и еще с гробом, где находилось тело человека, который хотя бы пытался остаться достойным звания человека.

Понадобилось еще несколько дней, чтобы островитяне снова обрели способность притворяться, что ничего не произошло, и жизнь вошла в прежнюю колею. Каждый вернулся к своим обыденным занятиям. Люди по-прежнему обменивались ничего не значившими репликами. Об Учителе никогда не заговаривали, даже если и думали о нем постоянно: то, что сказал Кюре Мэру и Доктору, сбывалось с ужасающей точностью.

По той же причине Мэр и Доктор больше не возвращались к теме местной лодки и ее чудовищного живого груза, сфотографированных спутником. Не сговариваясь, оба пришли к выводу, что лучше всего это не обсуждать и не стремиться узнать больше. Не стараться распознать по снимкам ни лодку, ни двоих людей. Один Кюре был посвящен, но произошло это во время исповеди, и священник, уже мало во что веривший, в том числе и в Бога, отнесся с уважением к желанию Мэра сохранить все в тайне и никому о снимках не рассказал.

Ведь именно он, Мэр, скрывавшийся под маской крутого парня, периодически испытывал нужду в том, чтобы излить душу Кюре. И не ради отпущения грехов, а просто потому, что человек по своей природе не способен долго хранить в себе зло, извергающееся в него извне или собственное, перевариваемое внутри. Это регулярное «кровопускание» успокаивало Мэра на какое-то время и помогало выносить самого себя и окружающий мир.

Что ни говори, а нужно было продолжать жить! Жить, зная, что в сообществе людей, к которым и он принадлежит, существуют торговцы живым товаром и чужими мечтами, крадущие надежду убийцы. Существа, которые, почувствовав, что загнаны в угол, без колебаний бросили в воды Собачьей Слюны десятки себе подобных, нашедших там смерть. И они были здесь, совсем рядом, эти люди – убийцы других людей.

Спустя полторы недели после того, как паром увез с острова останки Учителя, его Вдову и девочек-близнецов, Бицепс медленным шагом направился к скамье, находившейся в конце набережной. К скамье тунеллы.

Бицепс был старейшиной клана рыбаков. Он немного привирал, когда утверждал, что разменял вторую сотню, но не слишком. Бицепсом его прозвали за то, что в молодости он обладал великолепными мускулами, которые демонстрировал по первому требованию. На острове не осталось тех, кто бы помнил об этом, да и сам Бицепс успел превратиться в хрупкий скелет с остатками иссохшей плоти и обилием морщинистой кожи. Единственной сохранявшей ему верность ногой был посох, изготовленный им из виноградной лозы. Бицепс почти ослеп и передвигался с черепашьей скоростью, но его голова еще неплохо варила.

Усевшись на скамье, он стал ждать. Буквально через несколько мгновений к нему присоединились Баклуша, Лодырь и Пропойца – три старейших после него рыбака, чьи прозвища говорили сами за себя. Они двигались поживее, поскольку каждому едва перевалило за девяносто. Можно было начинать совещание.

Оно продлилось чуть больше часа. Все это время четыре старца не отрываясь смотрели на море, пробуя по нему прочесть, угадать или понять, где находились сейчас большие косяки тунца, перемещавшиеся с юга: еще далеко, в открытом море, или уже в прибрежных водах, так что стали доступны и лодкам, и сетям. Это традиционное гадание повторялось из года в год.

Наконец старейшины поднялись со скамейки и побрели в сторону порта с Бицепсом во главе. Тот скорее тащился по мостовой, чем шел, наподобие роботов, которых детям дарят на Рождество и которые какое-то время бодро двигаются на батарейках, но под конец выдыхаются. Однако из уважения трое остальных не осмеливались его обгонять. Минут через десять они подошли к порту, где их ждали рыбаки – молча, с непокрытой головой, мявшие в руках фуражки.

Бицепс глубоко вдохнул, а затем произнес ритуальную речь неожиданно сильным голосом, которого никто не мог ожидать от столь изношенного тела:

– Вот и пришел час тунеллы! К лодкам, рыбаки, а вы, матери, жены и дети, молитесь за них!