Филипп Эриа – Испорченные дети (страница 55)

Мы завернули за угол. Светящиеся шары переместились во мраке. Машина незаметно набирала скорость. Яркие точки стали совсем маленькими. Угол здания скрыл их от меня одну за другой: три, потом две, потом одна, потом ни одной.   

2

Я покидала Париж, увозя с собой Ксавье, который еще дышал. В числе прочих предосторожностей я опустила все шторы, и свет в нашу машину проникал только сквозь них, в равные промежутки, когда мы проезжали мимо уличных фонарей. Отогнув пальцем угол ближайшей шторки, я убедилась, что шофер благоразумно ведет машину по главным магистралям, поскольку в этот поздний час они были почти пустынны. Таким образом, мы избегали ненужных поворотов и остановок. Впрочем, я не ощущала хода машины; только прислушавшись к работе мотора, я поняла, что скорость переключается автоматически.

Расхваливая мне свой транспорт, хозяин фирмы не погрешил против истины. По Парижу мы ехали с установленной скоростью, а после Итальянских ворот водители набрали скорость и держали ее неизменно; тут только я оценила все преимущества свободной подвески. Я не почувствовала толчков на набережных; не почувствовала их и на мостовых парижских окраин. Точно такое же чувство полнейшего неведения испытала я лишь в каюте парохода, скользившего по невозмутимой морской глади, когда теряешь всякое представление о скорости; только выбежав на палубу или высунув руку в иллюминатор и ощутив силу ветра, выходишь из этого состояния и понимаешь то, что происходит. Я чуть приподняла штору; мимо проносились дома предместья, и, глядя, как они поспешно отступают назад - мы проезжали через еще освещенную фонарями зону, - я поняла, что машина делает пятьдесят, а возможно, и шестьдесят километров в час.

Я встревожилась. За Ксавье. Я отдавала себе отчет в том, что уже долгие часы я как бы витаю в ином измерении, где меня не могут коснуться ни усталость, ни горе; но тем не менее мой мозг работал вполне нормально и напомнил мне, что Ксавье еще дышит; пульс бился... Забыв безапелляционные высказывания врача, я чуть было не постучала в переднее стекло, чуть было не сняла трубку внутреннего телефона, связывавшего меня с кабиной шофера: пусть они едут медленнее. Но, положив руку на койку, я убедилась, что ее даже не трясет. Странная мысль пришла мне в голову: "Если бы Ксавье не находился в коматозном состоянии, если бы можно было еще что-то сделать для него, я сумела бы его напоить, дать ему ложку лекарства так что ни капли не пролилось бы".

Я с наслаждением рисовала себе эту картину, которая самой судьбой уже была далеко отброшена назад.

Весна вступила в свои права. День занялся, когда мы достигли Пон-сюр-Ионн. В свете бледно-желтой зари я узнала маленький городок, который еще спал за закрытыми ставнями. А несколько минут назад я прочла на дорожном столбе название города, давно восхищавшее меня своим звучанием, Вильманош. Отправляясь на машине на юг, я никогда не забывала бросить взгляд на эти места, послать им мысленно привет. Сейчас я вновь проезжала мимо дорожных столбов, они, как знакомые вехи, отмечали мой путь. Шторку я не опустила.

Но ни разу я не бывала здесь в такой ранний час. Еще спал за своими древними воротами Вильнев-сюр-Ионн, спал Оксер. Авалон проснулся первым, и в Сен-Филибер де Турню нас встретило солнце, такое, каким оно бывает в десять утра. Мы проделали большой путь, уже давно на авеню Ван-Дейка обнаружили исчезновение умирающего, которого ночью тайком похитила сумасшедшая.

День начинал постепенно убывать, сокращаясь с каждым поворотом дороги.

Когда машина въехала в предместье Лиона, такая острая боль пронзила мне сердце, что я задохнулась. Я не могла дышать, я оцепенела, мне не удавалось овладеть собой. "Если бы хоть я могла заплакать, - думала я, - мне было бы тогда легче взять себя в руки". Слез не было. Но когда, словно в озарении молнии, я увидела Ксавье таким, каким он ждал меня у матушки Брико, увидела его спокойное, загорелое, почти красивое лицо, его светлый взгляд и перевела глаза на это восковое, пепельное лицо с закрытыми веками, на запавшие щеки, словно их втягивала внутрь какая-то неведомая сила... я вдруг поняла, как бесповоротно покинул он эту землю, поняла, что напрасно я увожу с собой останки, которые тоже покинул Ксавье. Я со страхом протянула руку. Пульс бился.

Я плотно закрыла шторку, чтобы не видеть лионские улицы и набережные.

Тот из шоферов, который сейчас отдыхал, спросил меня по телефону, не хочу ли я сделать остановку и позавтракать. Когда я отказалась, он попросил у меня разрешения остановиться перед колбасным магазином.

- Я куплю сэндвичей для себя и моего напарника. А поедим мы по дороге.

Мы остановились, и нашу великолепную санитарную машину сразу облепила толпа зевак и ребятишек, которыми кишела улица в этот полуденный час. Я предпочла бы вообще не выходить из машины, не покидать Ксавье ни на минуту. Однако пришлось и мне сойти. Один из водителей вошел в магазин, другого я поставила на страже у дверцы машины и попросила позаботиться о том, чтобы кругом было по возможности тихо.

Когда я вернулась из заднего помещения лавки, водители уже сделали покупки. Мы тронулись в путь. Я отказалась от сэндвича, который мне предложили мои спутники, но, передумав, опустила переднее стекло, приняла от них термос с горячим кофе и выпила две полные кружки. Еще никогда в жизни мне не приходилось подвергать таким испытаниям свою физическую выносливость, и теперь я поняла, что вполне могу не думать о том, хватит ли мне сил, выдержат ли нервы. Десятки раз во время долгого путешествия я радовалась этому незаслуженному дару небес. В конце концов, я стала так часто щупать пульс Ксавье, что этот жест превратился в чисто маниакальный, как будто я хотела заклясть судьбу. Усилием воли я приказала себе считать пульс только через каждые полчаса. Когда прошли первые полчаса, я, повинуясь какой-то болезненной робости, решила подождать еще пятнадцать минут. Именно эти странности и доказывали всю глубину моего смятения. Когда прошли положенные пятнадцать минут, я снова дала себе четверть часа. Я просто не смела щупать пульс.

Машина катила по долине Роны. Но я не подняла шторку, которую опустила еще в предместьях Лиона. Мне больше не хотелось видеть сел, городов, через которые мы проезжали. Я не хотела вновь узнавать знакомую дорогу и знакомые места, не хотела производить в уме расчеты - сколько еще осталось до Гиера, не хотела больше подмечать признаки угасания Ксавье. Я умышленно старалась затянуть состояние неуверенности. В действительности я желала только как можно позже узнать, в каком состоянии я довезу Ксавье до мыса Байю. Я больше не справлялась ни со знакомой дорогой, ни со своими часами, ни с его пульсом: взвешенная где-то во времени и пространстве, я была теперь чем-то безнадежно инертным, прикованным к инертности Ксавье, была заключена в движущийся ящик, в болид, несущийся на полпути между жизнью и смертью.

"Ну, ну, - подбадривала я сама себя, - лишь бы не потерять головы, не поддаться бреду. Этого только не хватало..."

Я понимала, что меня лихорадит. Но я не собиралась щупать свой собственный пульс... Уже несколько минут я боролась против обморочного состояния... И вдруг я вскрикнула, вскрикнула негромко...

Прижав обе руки к животу, чувствуя, как напряжена во мне каждая жилка, как прихлынула к сердцу горячая волна крови, я прислушивалась к себе, к этому ощущению невиданной новизны, что всколыхнуло самые сокровенные тайники моей души... Впервые под сердцем у меня шевельнулся ребенок.

Когда я оправилась, я протянула к Ксавье дрожащую руку. Пульс больше не бился.

В Тулоне мои водители сказали, что они надеются добраться до Гиера часам к одиннадцати вечера. Поэтому они предложили остановиться лишь для заправки бензином. А пообедают они потом, когда наконец больного перенесут на катер... Если только я не нуждаюсь в их услугах во время морского переезда и для переноски больного в дом.

- Надеюсь, вы согласны помочь мне, я буду вам очень благодарна, - сказала я.

В самом деле, я предпочитала до конца пути пользоваться их услугами, тем более что теперь я уверилась в их умении держать язык за зубами. Их профессиональная сноровка многое облегчит мне, и в первую очередь морской путь из Гиера, так как я решила, несмотря на поздний час, добиться немедленно моторки.

- И потом, - добавила я, - лучше переложить больного прямо из носилок на постель.

Они согласились с моим предложением. А про себя я думала, что тело Ксавье успело уже окоченеть.

Тем не менее, я упросила их не обедать в Тулоне и обещала накормить у нас дома, перед тем как они отправятся в обратный путь. Теперь - увы! - уже ничто не вынуждало меня торопиться, но я опасалась любых случайностей, при которых могло бы открыться, что я везу мертвеца. Сразу же начнутся расспросы, объяснения, формальности. Нет! Нельзя делать ни одной остановки.

Когда я уловила, нет, не последний вздох Ксавье, которого не услышала, а первую примету его окончательного ухода, я не накинула ему на лицо края простыни. И я знала также, что во время погрузки на катер и во время выгрузки ему предстоит пересечь ночную толпу с открытым лицом, как принято на похоронах в Испании. Но сегодняшней ночью его обступят иные тени, не те, что обступали его прошлой ночью. Изменилась погода и изменилась широта. Погода изменилась в Бургундии. Сквозь мертвые свои веки Ксавье увидит свод латинских небес и созвездия; барабанные его перепонки еще будут вибрировать, когда волна, грохоча, ударит о брюхо катера; и морской ветерок будет играть его волосами, которым суждено еще два дня бессмертия.