Филип Зиглер – Черная смерть. Как эпидемия чумы изменила средневековую Европу (страница 58)

Было бы очень странно, если бы резкие изменения, которыми Черная смерть способствовала развитию отношений между лендлордом и арендатором, не привели бы к ощутимым результатам в практике сельскохозяйственной деятельности и даже во внешнем облике английской сельской местности. Ключевым последствием эпидемии стало то, что большая часть земли оказалась пустующей и что лендлорды не только не желали сами заниматься ее сельскохозяйственным использованием, но и часто хотели избавиться даже от той части своих земельных владений, где до 1348 года практиковалось такое использование. Участки тех людей, которые умерли, не оставив наследников, можно было распределить среди тех, кто выжил. Иногда эти участки арендовали приезжие, не желавшие больше заниматься своей прежней землей из-за ее низкого плодородия. Но чаще земли жертв чумы разбирали выжившие арендаторы из той же деревни.

Таким образом, каждый арендатор, скорее всего, получил больше земли, чем раньше, и в быстро меняющихся условиях, сложившихся после эпидемии, она могла быть организована в более удобный и экономически эффективный участок, чем при старой системе землепользования. Там, где лендлорд продавал свои владения, эта тенденция усиливалась. Как только арендатор получал в собственность подходящий участок земли, он неизбежно стремился более четко обозначить его границы и организовать различные виды своей деятельности на более эффективной основе. Было бы неверно сказать, что этот переход произошел как по щелчку. Чтобы изменить лицо английской деревни, потребовалось не одно поколение. Но можно утверждать, что разделенные изгородями английские поля обязаны своим появлением последствиям Черной смерти. И хотя в долговременной перспективе эти изменения были неизбежны, если бы не чума, эволюция могла пойти другим и гораздо более длинным путем.

Учебники часто подпитывают традиционный взгляд, что еще одним последствием эпидемии Черной смерти стал широкомасштабный переход от землепашества к разведению овец. Логика такого развития очевидна. В результате эпидемии рабочей силы стало мало и ее стоимость возросла. Что могло быть более естественным, чем переход от трудоемкого земледелия к овцеводству, требующему минимум квалифицированного труда? Но если резонно полагать, что что-то могло произойти, из этого еще не следует, что это действительно произошло. На самом деле у нас мало свидетельств, показывающих, что имело место какое-то движение в сторону пастбищного земледелия, и нет ни одного, подтверждающего, что оно имело место по всей стране.

Площади пахотной земли в самом деле уменьшились, но это был симптом всего лишь отказа от менее выгодных окраинных земель, который дал о себе знать еще до эпидемии. При этом не наблюдалось никакого соответствующего роста производства шерсти. Напротив, в третьей четверти XIV века наблюдалось снижение спроса на шерсть и стагнация или даже спад в английском овцеводстве. Для великого поворота к овцеводству с сопутствовавшим ему бурным ростом национального благосостояния и жесткой социальной политикой огораживания Черная смерть была скорее препятствием, чем стимулом.

Еще одной сферой, где значимость Черной смерти относится скорее к области легенд, чем к реальности, является архитектура. Квалифицированные каменщики, способные создавать изящные узоры и даже больше – фигурные скульптуры периода декоративной готики, как утверждается, практически исчезли за время эпидемии. У тех, кто остался, было слишком много заказов и слишком мало времени, чтобы в полной мере раскрыть свой талант. Каменщики нового поколения были скорее ремесленниками, чем художниками, к тому же они оказались очень подвержены соблазну мобильности, ставшей характерной чертой периода, последовавшего за эпидемией чумы. Вынужденные работать с разным камнем, что было незнакомо большинству из них, они неизбежно выбирали менее сложные и амбициозные техники. Результатом стало резкое падение общего уровня квалификации. Приор и садовник с грустью писали: «Все то же шаблонное однообразие, все то же постоянное снижение мастерства исполнения, все то же очевидное падение интереса к ремеслу», которые можно было обнаружить в деталях работ того периода.

Безусловно, в этом утверждении что-то есть. Действительно, во время эпидемии умерло много искусных ремесленников, которых не удалось заменить. С ними закончилась одна из славных страниц английской архитектуры. В вопросах красоты не существует абсолютов, но, вероятно, многие люди согласились бы, что собор в Йорке был бы более совершенным строением, если бы его начали строить на десять или двадцать лет раньше. А так работа была внезапно остановлена, когда западный фронтон и неф были почти готовы. Строить хоры еще не начинали, и никакого дальнейшего продвижения не было вплоть до 1361 года. К тому времени старые планы забраковали, а декоративную готику сменила формальная строгость перпендикулярной готики. По меньшей мере одной из причин этого наверняка была техническая невозможность продолжения строительства церквей в декоративном стиле, после того как умерло столько опытных каменщиков.

Но можно ли считать тенденцию, которая непосредственно привела к появлению башен в Ворчестере, западного фронтона собора в Биверли или нефа в Кентербери, свидетельством низкого мастерства? Предположить, что перпендикулярная готика не более чем ухудшенный вариант декоративной готики, означало бы смехотворное непонимание одной из самых благородных школ в английской архитектуре. Точно так же не следует переоценивать влияние Черной смерти на художественную революцию, которая началась на двадцать лет раньше и которую бедствия середины XIV века остановили, но не уничтожили. Поперечный неф и хоры в Глостере, положившие начало перпендикулярной готике, были закончены в 1332 году, и, хотя Черная смерть привнесла экономические и социальные факторы, распространившие новую моду более широко, было бы заблуждением полагать, что они имели первостепенное значение. «Перпендикулярная готика, – писал мистер Харви[134], – была следствием не бедности и неудач, а богатства и успеха. Приход Черной смерти сравнительно мало изменил ход этих изменений, но он ускорил движение, которое уже существовало».

Глава 17

Влияние чумы на церковь и сознание людей

«Чума не только убивает, опустошает, но и разъедает моральную стойкость, а часто уничтожает ее полностью, поэтому быстрое падение морали римского общества времен Марка Аврелия можно объяснить восточной чумой… Такие эпидемии неизбежно уносят лучших и морально разрушают выживших.

Во время чумы звериная и дьявольская стороны человеческой натуры берут верх. Не нужно быть суеверным или даже просто набожным, чтобы увидеть в больших эпидемиях чумы конфликт сил земли с эволюцией человечества…»

Конечно, может показаться, что такими словами Нибур[135] ставит чуму слишком высоко. Иначе говоря, по меньшей мере преувеличение – называть «звериными и дьявольскими» эгоистичные выходки испуганных истеричных людей. К тому же это просто несправедливо по отношению к тем многим тысячам людей, которые встретили Черную смерть мужественно и вели себя милосердно. Но хотя слова Нибура могут показаться гротескными, его взгляды имеют свою ценность и важность. Любая история Черной смерти, игнорирующая ее влияние на умы жертв, была бы неполной. Это влияние было продолжительным. Жизнестойкость человечества постоянно удивляет, и только в недолгие годы чумных эпидемий она оказывается отброшенной на задний план его сознания. Но никто не может пережить такую необъяснимую и разрушительную катастрофу так, чтобы у него не осталось навсегда шрамов от пережитого опыта.

То, что в Средние века умственное здоровье человека, а также общественная и личная мораль, которые его отличали, были неразрывно связаны с его отношением к церкви, является прописной истиной. Его вера была безусловной, а его психологическая зависимость от ее институтов – полной. Каждый удар, нанесенный церкви, бил непосредственно по его морали. Любое обсуждение состояния его ума после Черной смерти должно начинаться с рассмотрения того, насколько события предшествующих лет изменили состояние церкви. Нет никаких сомнений, что оно изменилось, как и в том, что почти все эти изменения были к худшему.

Справедливо или не справедливо, но средневековый человек чувствовал, что церковь его подвела. Разумеется, эпидемия чумы считалась делом рук Бога, и церковь с неприятной регулярностью уверяла человека, что он сам во всем виноват. «Человеческое сладострастие… теперь опустившееся до более глубокой греховности» вызвало Божественный гнев, и теперь он просто расплачивался за свои грехи. Но церковь, которая наверняка видела, что происходило в предшествующие годы и десятилетия, не подавала никаких сигналов, что терпение Всемогущего уже на исходе. Возможно, было неразумно ждать от нее защиты от Божьего гнева, но разве чрезмерным было бы считать, что церковь, которая определенно лучше, чем кто бы то ни был, могла предвидеть надвигающуюся грозу, должна была каким-то образом предупредить об опасности, подстерегающей человечество? Вместо этого не делалось ничего, кроме рутинных увещеваний, составлявших репертуар любого проповедника. Церковь просто ждала, пока не стало слишком поздно, и тогда указала своей пастве на ее порочность.