Филип Рот – Урок анатомии. Пражская оргия (страница 34)

— Вовсе нет.

— Я с пяти утра на ногах. Грегори так и не пришел ночевать. Не понимаю, как Бобби это терпит. Он даже не позвонил отцу, не сказал, где он. А теперь утро. Пошел снег. Будет метель, и сильная. Всем вокруг это известно. В «Сегодня» говорили. В газетах писали. Только Грегори об этом не слышал. Мне надо уйти сегодня утром, пока не началась метель, а Грегори нет. — Послышались всхлипы. — Снег… Снег так рано. Цук, я этого не вынесу. Снега на полметра.

— А если я вас отвезу? Можем вдвоем поехать на такси.

— У меня есть машина, на полном ходу, только Бобби рассердится, если я поеду один, тем более в такую погоду. Как она любила смотреть в окно, когда шел снег! Как девочка — всякий раз, когда первый снег.

— Я отвезу вас на вашей машине.

— Исключено. У вас своя жизнь. Слышать об этом не хочу.

— Я подъеду к десяти.

— А если Грегори вернется…

— Если вернется, поезжайте без меня. Если никого дома не будет, я пойму, что вы уехали с ним.

Стоя под душем, он ощупал свое туловище. Ничего хорошего. Одно новшество — второй день подряд главным будет он, а не боль. Лучший способ приспособиться к боли — никак к ней не приспосабливаться. Полтора года ушло на то, чтобы это понять. Первым делом он отвезет мистера Фрейтага на могилу, пока снег не похоронил его жену во второй раз. Его собственный сын занят, внук неизвестно где, а Цукерман свободен и вполне дееспособен. Так легко удовлетворить отцовскую просьбу! Этому занятию он был обучен блестяще — незаурядный талант в этой области он проявлял с детства. Только когда он окончательно вырос, стало мешать занятие, к которому у него тоже был талант. И то, как он разбирался с ним, отдалило его от отца, матери, брата, а затем и от трех жен, и причины были скорее в книгах, а не в них, в отношениях с книгами — они требовали жертв, а не с людьми, которые — хотели они этого или нет — на них вдохновляли. Шли годы, и кроме упреков в том, что он стал недоступен, пошли сексуальные жалобы от жен. А потом боль, такая неотвязная, что писать он больше не мог. Лежа на коврике, никаких других сложностей, больших или маленьких, не придумаешь: вообразить можешь только персонаж, страдающий от боли. Что мешает мне выздороветь — то, что я делаю, или то, чего не делаю? И вообще, чего хочет от меня болезнь? Или это я чего-то хочу от нее? Эти размышления ни к чему путному не вели, однако лейтмотивом его существования были ежечасные попытки поймать ускользающий смысл. Если бы он вел дневник боли, в нем была бы единственная запись: Я сам.

Раньше, когда он еще пытался отыскать скрытую причину, он думал, может, цель недуга — открыть для него новую тему, дар анатомии уходящей музе. Ничего себе дар! Расплатиться не только за неотступное внимание пациента к загадочной немощи, но и за внимание писательское, всепоглощающее. Одному богу известно, что бы вытворило его тело, если бы выяснилось, что физические страдания способствуют творчеству.

Нет, развод номер четыре — с плотью и ее бесконечным нытьем. Раз и навсегда он прекратит этот мезальянс и начнет жизнь заново — сам по себе. Сначала — на кладбище, заместить сына, затем ланч с Бобби и, если он договорится (а он договорится, если за ланчем я на него надавлю), пятнадцать минут с деканом медицинской школы. Как Бобби не понимает — декан может на этом сыграть! «Мы в нашей медицинской школе верим в разнообразие. Мы приняли писателя, он будет учиться вместе с другими студентами, и это будет новый, обогащающий опыт для него, новый, обогащающий опыт для всех нас. Мы все извлечем выгоду из этой хитроумной комбинации, которую разработал я, доктор Инноватор». А почему, собственно, и нет? Попробую хотя бы его сломить. А после ланча — в секретариат, записываться на первую четверть в колледже. К вечеру его писательской карьере официально придет конец и начнется будущая, в качестве врача. На вчерашний день он официально перестал быть пациентом. Вот как далеко его завела бездумная материя. Теперь пусть заговорит дух. У меня есть устремления, буду следовать им.

Он запил перкодан глотком водки и с телефонного аппарата около туалета позвонил, попросил, чтобы принесли кофе, а сам стал бриться. Надо быть поосторожнее с выпивкой и таблетками. И хватит Милтона Аппеля. Вся эта дикая сила, брызнувшая из него. В лимузине из него выплеснулось столько, сколько не выплескивалось последние четыре года за столом. Он чувствовал себя огромным тюбиком пасты — пасты из слов. Диатриба, алиби, анекдот, исповедь, укоризна, поощрение, педагогика, философия, нападки, апологетика, обвинение — пенящаяся смесь из страсти и языка, и все для единственного зрителя. В его иссушенной пустыне вдруг такой оазис слов. Чем больше энергии он расходует, тем больше накапливает. Эти ни на минуту не умолкающие психи, они действуют гипнотически. Они выворачиваются наизнанку, и не только на бумаге. О чем они только не говорят. О его человечности. О его развращенности. О его идеалах. Не шарлатан ли этот тип, подумал Цукерман. Похоже, он не знает себя, не знает — выставить ли себя хуже, чем он есть, или лучше. Впрочем, сказал ли он больше того, что мы уже слышали в «Профессии миссис Уоррен»?[50] Со времен Шоу язык стал цветистее и сочнее, но мудрость никаких изменений не претерпела: мадам куда нравственнее больного и ханжеского общества. И до сих пор только де Сад, а не издатель журнала «Давай по-быстрому» может докопаться до сути сути, отмести все нравственные отговорки и утверждать лишь, что удовольствие оправдывает все. Быть может, дело в жене, психоаналитике и сыне — а ты ведь облегчил ему жизнь, дав ему не дочь, а сына, — но он никак не мог заставить себя зайти так далеко. Да, конечно, он еврей, а с позиции антисемита, если еврей хочет заработать, держа бордель, так выдает его за детский сад для взрослых. А с позиции филосемита, то, что бедняга Рики вынесла в этом баре, так она прямо святая, вроде великих евреев-целителей, начиная с Фрейда и его окружения: благородный крестоносец доктор Аппель избавляет страдающее человечество от психологического напряжения. Благородные цели «Миллениума Милтона». Ни одной драки за полтора года — если клуб станет таким же популярным, как «Макдоналдс», возможно, война закончится. Однако упорное отстаивание нравственных принципов, страстная инаковость — быть может, в конце концов он и есть тот, из-за кого люди втайне гордятся тем, что они евреи. Чем больше он неразлучим со мной, тем больше мне нравится.

— Я серьезно, — сказал Цукерман вслух, одеваясь в спальне и готовясь к большому дню, — почему людям так трудно принимать все как есть? Чтобы Натана приняли, мне пришлось подать документы в четыре частные школы. У мальчика ай-кью 167, но в первых трех школах ему отказали. Из-за меня. Я ходил с ним на собеседования. А как иначе? Я задавал им вопросы по программе обучения. Я достойный человек. Я считаю себя очень достойным человеком. И с большим уважением отношусь к образованию. Хочу, чтобы он получил лучшее. Помню, как в пятнадцать лет читал Генри Миллера. Страница за страницей про лизание пиписек. Я читал его описания пиписек и думал о том, насколько я скован. Я бы все описал максимум в шести словах. И впервые в жизни мне стало стыдно за свой словарный запас. Если бы учителя в школе объяснили мне, что, расширив свой словарный запас, я смог бы описывать пиписьки так, как Генри Миллер, я бы старался. У меня была бы мотивация. Вот что я хочу дать своему сыну. Я ради него что угодно сделаю. На прошлой неделе мы с ним вместе принимали ванну. Это было замечательно. Представить себе не можете! А потом я иду к доктору Горовицу, и он мне говорит: не делайте так, ребенок воспринимает мужской член как угрозу. Он чувствует себя неполноценным. Я в ужасе. Горовиц говорит, что я и это неправильно понял. Но я хочу быть ближе к Натану. И так и делаю. Как мужчина с мужчиной. Меня отец никогда не поддерживал, никогда. Я решил быть другим. Мне отец не дал ничего. Я добился успеха, и это его впечатлило. Он видит мой «роллс», видит людей, которые на меня работают, мой дом за много миллионов, видит, как одевается моя жена, в какую школу ходит мой сын, и поэтому держит свой гребаный рот на замке. Но у мальчика ай-кью 167, и когда он спрашивает, чем я занимаюсь, что мне ему говорить? Ты — писатель, ты — гений с великими идеями, скажи мне, каково это быть отцом, у которого нет ответа! Мне нужно жить день за днем, не имея ответов. И у тебя их нет. У тебя нет детей, и ты не знаешь ничего. Ты предпочел отказаться, ради всех будущих Цукерманов, от максимальной надежности, которую дает эта безумная любовь. Отказаться от всех будущих Цукерманов! Великий эмансипатор Цукерман кладет конец деторождению… Но пока у тебя нет детей, ты не понимаешь, что такое страдание. Не понимаешь, что такое радость. Не понимаешь, что такое скука, не понимаешь… точка. Когда ему будет двенадцать и он начнет дрочить, тогда я смогу объяснить ему, в чем суть моего занятия. Но в семь? Как объяснить семилетнему ребенку неудержимое желание кончить?

Эта шалость доставляла ему несказанное удовольствие, но пора было уходить. Как персонаж он еще не полностью сформировался, но кто сформировался? Так размышлял Цукерман, пока в вестибюле швейцар не сказал ему, что машина с шофером ждет. Порнограф с протестными речами, видимо, арендовал ее на все время своего пребывания.