Филип Рот – Урок анатомии. Пражская оргия (страница 23)

Природу ничто не превзойдет: даже абстрактное искусство пользуется природными цветами. Тебе сорок, половина жизни пройдена, ты устал. Не ищи в диагнозе каламбура, но ты устал от себя, от того, что служил прихотям своего воображения, устал опровергать чуждые тебе аргументы всяких еврейских Аппелей. Здесь, на горе, ты сможешь забыть обо всем этом. Если не сможешь забыть о боли, так хотя бы снимешь с себя бремя дьявольской гордыни и поисков мотивов, дурных и благородных. Я не предлагаю свою волшебную белую гору в качестве лечебницы для Касторпа на семь лет. Но почему бы не проверить, что дадут семь месяцев? Представить не могу, что кто-то может считать домом Нью-Йорк. И не думаю, что ты когда-нибудь считал его домом. Во всяком случае, живешь ты там не как дома. Ты вообще там не живешь. Ты заперт в палате закрытого отделения. Здесь, в лесу, ощущение изолированности накатывает редко. В основном — это полезное для души одиночество. Здесь жизнь отдельно от людей имеет смысл. И здесь живу я. В худшем случае ты можешь общаться со мной. Я живу, заботясь только о себе и кошке, и это начинает меня тяготить.

Вот еще пара цитат — на перспективу. (Умные люди тоже порой страдают безвкусицей.)

Nel mezzo del cammin di nostra vita

mi ritrovai per una selva oscura,

che la diritta via era smarrita[33].

DANTE

Хорошо зимой зарыться в снег, осенью — в желтую листву, летом — в спелые ржаные колосья, весной — в траву: хорошо всегда быть среди жнецов и крестьянских девушек, летом — когда над тобой огромное голубое небо, зимой — у камина, и чувствовать, что так всегда было и будет. Можно спать на соломе, питаться черным хлебом, от этого только здоровее будешь.

ВАН ГОГ

С любовью,

Крестьянская девушка

Р.S. Мне жаль, что плечо у тебя все еще болит, но не думаю, что тебя это остановит. Будь я дьяволом, замыслившим заткнуть Цукерману рот, и кто-то из моих подручных предложил: «Может, нашлем на него мучительную боль в плече?» — я бы ответила: «Увы, боюсь, это не поможет». Надеюсь, боль утихнет, и думаю, что, если бы ты сюда приехал, ты бы почувствовал, что тебя отпустило. А если нет, ты бы жил с этим и писал с этим. Жизнь сильнее смерти. Не веришь — приезжай посмотри мою новую книгу (32 доллара отдала) по голландской живописи XVII века. Ян Стен провозглашал именно это, даже когда обойные гвозди рисовал.

Нет, он не станет ей рассказывать, что задумал и почему не снимет домик поблизости. Жажда жизни, а не еще большее уединение, — вот что мне нужно, моя задача — вернуть смысл существования среди людей, а не усовершенствовать навыки выживания в одиночку. Даже если можно будет беседовать с тобой, зимой сидеть у камина, а летом смотреть на огромное небо над головой, из меня получится не новый сильный человек, а маленький мальчик. Нашим сыном окажусь я. Нет, я не хочу, чтобы меня нянчили в теплом уютном доме. Я не намерен следовать дурацким советам психоаналитика и «возвращаться в младенческое состояние». Я за то, чтобы отрешиться от самоотречения, воссоединиться со всем человечеством!

А если черный хлеб Дженни меня излечит?

Есть много того, что тебе не надо делать, чтобы меня ублажить. Ты нашел женщину, которую можешь сделать счастливой. Я живу, заботясь только о себе и кошке, и это начинает меня тяготить. Ты бы почувствовал, что тебя отпустило.

Все так, ну а что, когда тебе приестся меня лечить? Глория, конечно, права, и страдающий мужчина (во всех остальных смыслах состоявшийся) является для некоторых женщин искушением, но что происходит, когда неспешное лечение не приносит плодов и нежных благодарностей не поступает? Каждое утро, ровно в девять, она отправляется в мастерскую и возвращается только к ланчу — заляпанная краской, погруженная в свои картины, мечтающая заглотить сэндвич и вернуться к работе. Мне знакома такая погруженность. И моим бывшим женам тоже. Будь я здоров и погружен в новую книгу, я мог бы решиться и переехать, купил бы себе парку и валенки, крестьянствовал бы вместе с Дженнифер. Днем существовали бы по отдельности, каждый сосредоточенный на своем, трудились бы поодиночке, так же рабски, как крестьяне на земле, над своими упрямыми замыслами, а вечерами собирались бы расслабиться вместе, делили бы хлеб, вино, беседу, чувства и постель. Но делить постель легче, чем делить боль. И она это довольно скоро осознает, а я начну читать «Новости искусства», обложенный пакетами со льдом, научусь ненавидеть Хилтона Крамера[34], а она не только днями, но и ночами будет пытаться одолеть Ван Гога. Нет, он был не готов из творца превратиться в сожителя творца. Ему нужно было избавиться от всех женщин. Пусть и нет ничего подозрительного в том, что кто-то прилепился к такому, как он, но ему уж точно не следует прилепляться ко всем им. Все они, такие заботливые, такие терпеливые, готовые удовлетворять все мои нужды, лишают меня того, что мне необходимо, чтобы выбраться из этой ямы. Дайана умнее, Дженни — творческая личность, Яга по-настоящему страдает. А с Глорией я чувствую себя Грегором Замзой, ждущим на полу у буфета, когда сестра принесет ему поесть. Все эти голоса несмолкаемым хором напоминают мне — будто я мог это забыть, — как я неблагоразумен, как ленив и беспомощен, чрезмерно завален благами, как мне повезло даже в моих невезеньях. Если хоть еще одна женщина начнет читать мне нотации, уж лучше отправьте меня в палату для буйнопомешанных.

Он позвонил доктору Котлеру.

— Это Натан Цукерман. Что значит «долорогист»?

— Добрый день, Натан. Так вы получили подушку? Начали пользоваться?

— Да, ее доставили, спасибо. Вы подписались как долорогист. Я сейчас как раз лежу на подушке и решил позвонить вам, уточнить определение.

На самом деле он позвонил узнать о гипнотических практиках, применяемых в трудных случаях, позвонил, потому что традиционные методы высокоуважаемых врачей никакого облегчения не принесли, потому что он не мог позволить себе отказаться от нового метода только из-за того, что врач пожилой и эксцентричный человек, или из-за того, что врач-изгнанник ностальгирует по тем же трущобам, что и он. Все родом откуда-то, все стареют, все говорят с тем или иным акцентом. Излечение ни от Господа Бога, ни от больницы Маунт-Синай не придет — теперь это стало ясно. Гипноз казался огромным шагом назад — после того, как он сам сколько лет всех гипнотизировал, однако если кто-то действительно сможет поговорить с болью напрямую, не требуя от него поисков смысла, без помех вечно жужжащего эго…

— Долорогия — это неологизм доктора Котлера или область медицины, которую можно изучать?

— Это то, что каждый врач изучает ежедневно, когда к нему приходит пациент и говорит: «Доктор, у меня болит». Но я как раз считаю долорогию своей основной специальностью, потому что мой метод заключается в отказе от лекарств и аппаратов. Я — из времен стетоскопов, термометров и хирургических щипцов. Для остального есть два глаза, два уха, две руки, рот и самый главный инструмент — врачебная интуиция. Боль — она как плачущий ребенок. Не может объяснить, чего хочет. Долорогист докапывается до сути дела. Хроническая боль — это загадка, разгадывать которую у большинства моих коллег времени нет. Многие из них ее боятся. Многие врачи боятся смерти и умирания. Когда люди умирают, им требуется невероятное количество поддержки. И доктор, который боится, не может им ее дать.

— Вы сегодня днем свободны?

— Для Натана Цукермана я свободен в любое время суток.

— Я бы хотел зайти, побеседовать о том, что мы будем делать, если подушка не поможет.

— Мальчик мой, голос у вас расстроенный. Приходите сначала на ланч. Я живу с видом на Ист-Ривер. Когда я здесь поселился, думал, буду стоять и смотреть на реку по пять часов в день. Теперь я так занят, вдет неделя за неделей, а я и не успеваю вспомнить, что здесь есть река.

— Мне хотелось бы поговорить о гипнозе. Гипноз, отметили вы в своей записке, иногда помогает в таких случаях, как у меня.

— Нисколько не преуменьшая ваших страданий, хочу отметить, что он помогает в куда более тяжелых случаях. Астма, мигрень, колит, дерматит… Я видел, как человек на грани самоубийства из-за невралгии тройничного нерва — а это кошмарная боль, поражающая лицо, — вернулся к жизни благодаря гипнозу. В моей практике встречались пациенты, от которых все отказались, а теперь я не успеваю отвечать на письма этих людей, которых считали неизлечимыми и которым я гипнозом вернул здоровье. Моей секретарше нужна секретарша — настолько я завален письмами.

— Я буду у вас через час.

Но через час он лежал на разобранной постели в своей спаленке и звонил в Кеймбридж, штат Массачусетс. Хватит трястись перед атакой. Но я не трясусь, и это не первая атака. Он что, будет сидеть и слушать, вне зависимости от того, насколько великодушно я буду терпеливо указывать на сотни его ошибок? Рассчитываешь, что его будут мучить угрызения совести? Полагаешь, что завоюешь его расположение тем, что позвонишь по межгороду и сообщишь ему, что он не умеет читать? Он высказывает правильные мысли по поводу евреев, а ты высказываешь неправильные мысли по поводу евреев, и что ты ни ори, это ничего не изменит. Но такие вот Аппели и сглазили — своим дурным еврейским глазом — мои мускулы. Они вгоняют иголки, я воплю и заглатываю перкодан дюжинами. А с дурным глазом вот что делают — тычут в него горящей палкой. Но он не наместник моего отца и уж тем более не великий вождь, которому юный Натан мечтал угодить, но не мог не противодействовать. Я не юный Натан. Я сорокалетний клиент трихологической клиники Энтона. Необходимость быть «понятым» отпадает, когда начинаешь терять волосы. Отец, который на смертном одре назвал тебя ублюдком, умер, а общность, называемая «еврейством», — понятие, не поддающееся их морализаторским оценкам. Это я узнал от Милтона Аппеля, от одного из его воплощений. И разъяснять им все это нет смысла.