Филип Рот – Цукерман освобожденный (страница 20)
Пеплер снял темные очки и, закатив темные глаза (кстати, синяков ему никто не поставил), пошутил:
— «Это колдовство», — признался он.
Цукерман решил ему подыграть.
— Дорис Дэй. Тысяча девятьсот сорок шестой.
— Близко! — обрадовался Пеплер, — близко, но правильный ответ — сорок восьмой. Вы уж простите, Натан. В следующий раз и вам повезет. Слова Сэмми Кана, музыка Джуля Стайна. Впервые прозвучала в фильме «Роман в открытом море», «Уорнер бразерс». В ролях Джек Карсон и, разумеется, божественная Додо, мисс Дорис Дэй.
Цукерман не выдержал и расхохотался:
— Алвин, это потрясающе!
На что Пеплер быстро ответил:
— «Это восторг», «Это полный провал», «Это счастье навек», «Это чувство, что ждал я всю жизнь», «Это боль, это стон, это крик», «Это входит в плоть и кровь», «Это…»
— Какое выступление! Полный восторг, правда! — Он все хохотал.
Пеплера это нисколько не смущало.
— «…старый, заслуженный флаг», «Это в тысячах миль от края земли (А до дома родного лишь миля)», «Это упоительный миг». Хватит? — Лоснясь от испарины, довольный так, как бывает доволен любой, кто знает толк в адреналине, он спросил: — Детка, мне остановиться или лучше продолжать?
— Все, — простонал Цукерман, — больше не могу. — Но как же здорово было развлечься. На улице! У всех на виду! Дыша полной грудью! Свободно! Пеплер освободил его от наваждения. — Остановитесь, не смешите, прошу, — шепнул Цукерман, — все же рядом, на той стороне улицы похороны.
— Улица! — объявил Пеплер. — «На улицах Нью-Йорка». Рядом. «Рядом с домом, в парке». Похороны. Об этом надо подумать. Прошу. «Прошу, не думай обо мне, когда меня не станет». Больше. «Больше не расстанусь с тобой». Теперь похороны. Нет, я готов поставить на кон свою репутацию. В истории американской популярной музыки нет песен со словом «похороны». По очевидным причинам.
Бесценно. Вот уж самая настоящая реальность. Невероятно. Ненужных подробностей больше, чем у великого Джеймса Джойса.
— Поправка, — сказал Пеплер. — «Больше не расстанемся с тобой». Из кинофильма «Бриллиантовая подкова». «Двадцатый век — Фокс». 1945 год. В исполнении Дика Хеймса.
Теперь его не остановить. Да и зачем? От такого уникума, как Ал вин Пеплер, бежать не стоит, особенно если ты писатель и у тебя есть голова на плечах. Вспомни, как Хемингуэй отправился на поиски льва. А Цукерман всего-то вышел из дому. Да, сэр, пусть книги так и лежат в коробках! Прочь из кабинета, на улицу! Наконец-то в ногу с десятилетием! Ах, какой персонаж для романа получится из этого парня! Что мимо пролетает — он все схватывает. Все цепляет, у него мозг — как липучка, ничего не упустит. Любую мелочь — все подбирает. Какой
— «Никогда не угадаешь», «Декка», 1943 год. «Ложь во спасение», «Декка», 1948 год.
Две самые популярные пластинки Дика Хеймса — по Пеплеру. А Цукерман не видел причин ему не верить.
— Перри Комо, — попросил Цукерман. — Его лучшие пластинки.
— «Искушение», «Хубба-зубба-хубба», «До конца времен». Все — «РКА Виктор», 1945-й. 1946-й — «Пленник любви». 1947-й — «Когда тебе было шестнадцать». 1949-й…
Цукерман напрочь забыл о похитителе. Он забыл обо всем, о своих бедах и тревогах. Они ведь были воображаемые, да?
Пеплер добрался до Ната Кинга Коула — «Дорогая, же вуз эм боку», 1955-й, «Вьющаяся роза», 1962-й, когда Цукерман обнаружил в дюйме от своего рта микрофон. А потом увидел переносную камеру, водруженную на чье-то плечо.
— Мистер Цукерман, вы здесь этим утром, чтобы засвидетельствовать почтение Принцу Серателли…
— Вот как?
Цукерман узнал темноволосого репортера, могучего вида красавца — видел его в выпусках местных новостей.
— Вы были другом покойного или семьи?
Все-таки с комическим перебор. О, какое утро! «О, какое чудесное утро!» «Оклахома!» Роджерс и Хаммерстайн. Это даже он знал.
Цукерман рассмеялся, замахал рукой, чтобы их остановить.
— Нет-нет, я просто шел мимо. — Он указал на Пеплера. — С другом.
И тут он отчетливо, чересчур отчетливо услышал, как друг откашлялся. Темные очки долой, грудь колесом: он был готов напомнить миру обо всех своих страданиях. Цукерман заметил, что люди у похоронного бюро на них оборачиваются.
С другой стороны улицы донесся голос.
— Кто?
— Коуфакс![35] Коуфакс!
— Ошибка, ошибка.
Цукерман уже завелся, но напористый репортер наконец, похоже, и сам понял, что ошибся, и дал знак оператору прекратить съемку.
— Прошу прощения, сэр, — сказал он Цукерману.
— Идиот, это не Коуфакс.
— А кто?
— Никто.
— Примите мои извинения, — сказал репортер, улыбнулся, признавая свою вину, Пеплеру, и съемочная группа кинулась туда, где разворачивалось настоящее действие.
К похоронному бюро подкатил лимузин. Толпа у дверей пыталась разглядеть, сидит ли в нем Сонни Листон.
— Это, — сказал Пеплер, показав на репортера, — был Джей Кей Крэнфорд. Играл во Всеамериканской лиге как выпускник Рутгерса.
Конный полицейский подъехал к ним и, склонившись с седла, пытался рассмотреть их получше.
— Эй, приятель, — сказал он Цукерману, — вы кто?
— Да никто, собственно.
Цукерман похлопал по нагрудному карману вельветового пиджака, демонстрируя, что оружия у него при себе нет.
Полицейский хотел развлечься в отличие от спутника Цукермана.
— Я про то, кто вы из знаменитостей, — сказал он. — Вас же только что снимало телевидение, да?
— Нет-нет, — объяснил Цукерман. — Они обознались.
— Разве не вы были у Дины Шор[36] на прошлой неделе?
— Нет, господин полицейский. Я спал дома.
Пеплер не мог допустить, чтобы этот могучий полицейский и дальше выставлял себя идиотом.
— Вы что, не знаете, кто это? Это Натан Цукерман.
Полицейский, несколько смущаясь, взглянул на человека в темных очках и черном дождевике.
— Тот самый писатель, — сообщил ему Пеплер.
— Да ну? — сказал полицейский. — И что он написал?
— Вы серьезно? Что написал Натан Цукерман?
Пеплер с таким триумфом провозгласил название четвертой книги Цукермана, что могучая холеная лошадь, хоть и обученная не пугаться гражданских беспорядков, отпрянула назад, и полицейскому пришлось ее осадить.
— Не слыхал о таком, — ответил полицейский и, развернувшись, красиво потрусил назад к похоронному бюро.
Пеплер, презрительно:
— Эти лошади считаются лучшими в Нью-Йорке.
Они оба посмотрели на другую сторону улицы, туда, где Джей Кей Крэнфорд из Всеамериканской лиги брал интервью у человечка, только что выскочившего из такси. Мануэль Такой-то, сказал Пеплер. Жокей. Пеплера удивило, что он прибыл без своей роскошной жены, танцовщицы.
После жокея — седовласый джентльмен в чинном темном костюме-тройке.
На вопросы Крэнфорда он только скорбно качал головой. Молча.