Филип Рот – Цукерман освобожденный (страница 10)
— Только, мам, ты уж не дай себя втянуть в эти истории про Карновского и его мать.
Ему вдруг показалось, что он сидит не у кровати матери, а у кровати больного ребенка, которого жестоко задразнили в школе, и он прибежал домой в слезах и с температурой.
Она убрала салфетку с глаз, храбро улыбнулась и, блеснув глазами — точь-в-точь такими, как у него, — сказала:
— Я стараюсь.
— Но это трудно.
— Но иногда это трудно, дорогой. Не могу не признать. С газетами я разберусь — благодаря тебе. Ты будешь мной гордиться.
К концу ее фразы он мысленно добавил слово «папа». Он знал ее папу, знал, как он заставлял ее и ее сестер ходить по ниточке. Сначала доминирующий отец, затем доминирующий, сам выросший с доминировавшим отцом муж. В родители Цукерман получил самых послушных в мире дочь и сына.
— Ты бы меня слышал, Натан. Разумеется, я с ними любезна, но я их игнорирую, ровно так, как ты говорил. А вот с теми, с кем я общаюсь, дело другое. Люди мне говорят — выпаливают, не задумываясь: «Я и не знал, что ты такая психованная, Сельма». А я говорю, что я не такая. Я рассказываю им то, что ты мне рассказал: это сочинение, она — персонаж книги. А они: «Зачем он пишет такие вещи, если это неправда?» И тут уж действительно, что я могу сказать, чтобы они мне поверили?
— Молчи, мам. Ничего не говори.
— Но так нельзя, Натан. Если ничего не говорить, это не помогает. Они только убеждаются, что правы.
— Тогда говори, что твой сын псих. Говори, что ты не несешь ответственность за то, что может взбрести ему в голову. Говори, тебе еще повезло, что он не выдумывает чего похуже. Это недалеко от истины. Мам, ты же знаешь, что ты — это ты, а не миссис Карновская, и я знаю, что ты — это ты, а не миссис Карновская. Ты и я знаем, что тридцать лет назад все было почти что раем.
— Ой, дорогой, правда?
— Чистая правда.
— Нов книге все не так. Я о том, что люди, которые ее читают, думают иначе. Они думают иначе, даже если ее не читают.
— С тем, что люди думают, ничего нельзя поделать — разве что стараться не обращать на это внимания.
— У бассейна, если меня там нет, они говорят, что ты не желаешь иметь со мной ничего общего. Можешь себе представить? Они говорят так Эсси. Некоторые говорят, что ты не желаешь иметь со мной ничего общего, а некоторые — что я с тобой, а другие говорят, я как сыр в масле катаюсь, потому что ты мне шлешь деньги. Я должна ездить не иначе как на «кадиллаке», у меня же сын миллионер. Как тебе это? Эсси им объясняет, что я и водить не умею, но это их не смущает. «Кадиллак» пусть водит цветной шофер.
— А потом они скажут, что он твой любовник.
— Не удивлюсь, если они уже так говорят. Они что угодно скажут. Каждый день я слышу новые небылицы. Некоторые даже повторять не хочу. Слава богу, твой отец их не может услышать.
— Наверное, Эсси не стоит передавать тебе все, что говорят люди? Если хочешь, я ей так и скажу.
— В нашем еврейском центре обсуждали твою книгу.
— Да?
— Дорогой, Эсси говорит, что только об этом и судачат на всех еврейских свадьбах, бар мицвах, в клубах, на собраниях сестринств, на обедах по случаю закрытия конференций, по всей Америке. Насчет всего остального подробностей не знаю, но в нашем клубе устроили обсуждение твоей книги. Эсси и мистер Метц пошли. Я решила, что лучше не буду в этом участвовать и посижу дома. Некто Познер читал лекцию. Потом было обсуждение. Натан, ты с ним знаком? Эсси говорит, он твоего возраста.
— Нет, я с ним незнаком.
— Когда все кончилось, Эсси подошла к нему и высказала все, что об этом думает. Ты же знаешь, какая Эсси, если заведется. Она всю жизць доводила папу, но она — твой главный защитник. Конечно, она за свою жизнь ни одной книжки не прочитала, но это Эсси не останавливает. Она говорит, ты такой же, как она, и вы с ней поквитались, когда ты написал о ней и завещании Мимы Хайи. Ты говоришь то, что думаешь, и к черту всех остальных.
— Такие уж мы с Эсси, мам.
Она улыбнулась:
— Вечно ты отшутишься. — То ли ей от шутки стало полегче, то ли от чего еще. — Натан, на прошлой неделе к мистеру Метцу приезжала дочка, она такая любезная. Она учительница, живет в Филадельфии, хорошенькая как картинка, и вот она очень любезно отвела меня в сторонку и сказала, что не стоит слушать, что люди говорят, вот они с мужем считают, что книга великолепно написана. А он у нее юрист. Она мне сказала, что ты один из самых значительных из ныне живущих писателей, не только в Америке, но и во всем мире. Что ты на это скажешь?
— Очень мило.
— Дорогой, я тебя так люблю! Ты мой обожаемый мальчик, и все, что ты делаешь, правильно. Жаль только, папа не в том состоянии, чтобы порадоваться твоей славе.
— Ты же понимаешь, это могло его и расстроить.
— Он всегда, всегда тебя защищал.
— Если так, то это ему нелегко давалось.
— Но он тебя защищал!
— Хорошо.
— Когда ты начинал, он расстраивался из-за некоторых вещей, которые ты писал — о брате Сидни и о его друзьях. Он к такому не привык, поэтому делал ошибки. Я бы никогда не осмелилась ему сказать — он бы мне голову оторвал, — но тебе скажу: твой отец был человеком действия, у него было предназначение в жизни, и за это его все любили и уважали, но иногда, я знаю, он, стремясь поступить правильно, по ошибке делал неправильные вещи. Но — уж не знаю, осознаешь ты это или нет — ты помогал ему понять. На самом деле. В твое отсутствие он повторял те самые слова, которые слышал от тебя, даже если с тобой он порой спорил и расстраивался. Такой уж у него характер. Потому что он — твой отец. Но с другими он стоял за тебя горой до тех пор, пока не заболел. — Он услышал, что ее голос снова слабеет. — Конечно, я знаю, и ты знаешь: как только он сел в инвалидное кресло, он, увы, стал другим человеком.
— Мам, что такое?
— Ой, да все сразу.
— Ты про Лору?
Он наконец рассказал ей — через несколько недель после отъезда с Бэнк-стрит, — что они с Лорой расстались. Он ждал, когда она отойдет от предыдущего шока — мужа отправили в дом престарелых, из которого он никогда уже не вернется и жить с ней не будет. То одно, то другое, подумал он тогда, хотя, как оказалось, на нее так все сразу и свалилось. К тому же отец был не в той форме и ему новости решили не сообщать; все они, включая Лору, согласились, что ему это знать не нужно, тем более что прежде, всякий раз, когда Цукерман оставлял жену, его отец мрачнел, страдал и горевал, а потом, окончательно впав в уныние, посреди ночи брался за телефон — извиняться перед «бедной девочкой» за своего сына. Из-за этих звонков бывали скандалы, скандалы, в которых поминались все отроческие грехи сына.
— У нее в самом деле все хорошо? — спросила мама.
— Все прекрасно. У нее есть ее работа. За Лору можешь не волноваться.
— И ты разведешься, Натан? Снова?
— Мам, мне очень стыдно перед всеми за то, что у меня такая плохая брачная репутация. В мрачные минуты я тоже корю себя за то, что я далеко не идеальный представитель мужского племени. Но мне просто не дано испытывать всю жизнь глубокую искреннюю привязанность к одной женщине. Я теряю интерес и вынужден уходить. А дано мне, по всей вероятности, менять партнеров: каждые пять лет новая чудесная женщина. Попробуй посмотреть на это так. Ты же знаешь, они все чудесные, красивые, преданные. В этом и есть мое оправдание. Я привожу в дом только лучших.
— Я никогда не говорила, что у тебя плохая репутация, дорогой ты мой, только не я, никогда, никогда в жизни! Ты мой сын, и, что бы ты ни решил, все правильно. Как бы ты ни жил — это правильно. Пока ты знаешь, что делаешь.
— Я знаю.
— И пока знаешь, что это правильно.
— Так оно и есть.
— Тогда мы тебя поддерживаем. Мы тебя поддерживали с самого начала. Как всегда говорит папа: на что семья, если не держаться друг друга?
Понятное дело, он был не тем человеком, которого стоило об этом спрашивать.