Филип Пулман – Таинственные расследования Салли Локхарт. Тигр в колодце. Оловянная принцесса (страница 64)
– Два часа ночи. Мне и вправду очень жаль вас, Мишлет, но доктор Штраус сделал все необходимое, а вы сейчас очень нужны мистеру Ли.
Мишлет накинул халат.
– Я сам не справлюсь… Мне нужен помощник…
– Я помогу вам. Мистер Ли хочет спуститься в подвал. Наверняка вы понадобитесь ему.
Здоровый, налитый кровью глаз Мишлета с любопытством уставился из-под повязки на Уинтерхалтера, сохранявшего непроницаемый вид. Слуга облизнул губы и направился в комнату хозяина.
– Да, мистер Ли? Хотите полностью одеться, сэр? Может, сначала побрить вас? Еще рановато, но уверен, вы почувствуете себя гораздо лучше…
– Покажи руки.
Тот протянул вперед руки. Они сильно тряслись.
– Нет, побреешь позже. Умой меня и одень.
– Слушаюсь, сэр, – ответил Мишлет. Он глубоко вздохнул, покорно и несчастно, и отдернул покрывала.
Поперек кровати под простыней проходили три кожаных ремня, крюки на концах которых были спрятаны под балдахином. Мишлет достал один из них, прицепил к блоку, закрепленному на металлическом каркасе, и начал крутить ручку в изголовье кровати. Ремень натянулся, и мало-помалу Цадик принял полусидячее положение.
Мишлет закрепил ремень и снял с хозяина пижамную куртку. Затем он присоединил остальные ремни к таким же блокам и стал крутить ручку, пока тело Цадика совсем не оторвалось от ложа. Прежде чем налить воду в таз, слуга накрыл простыню большим куском прорезиненной материи.
Когда Мишлет собирался опустить хозяина обратно, тот заговорил:
– Уинтерхалтер, глазированный орех.
Секретарь нашел возле кровати коробку и положил сладость в рот мистеру Ли небольшими серебряными щипчиками. Цадик медленно жевал миндаль, пока Мишлет мыл его с головы до пят, поворачивая немного в воздухе, чтобы достать до пролежней на бедрах и ягодицах. Он отлепил пластыри, нежно вымыл эти места, высушил, натер минеральным лосьоном и прилепил новые пластыри. Уинтерхалтер впервые стал свидетелем этого действа; он был потрясен количеством пролежней, наползавших один на другой, язвами, струпьями и гноем на тех местах, что день за днем принимали на себя всю тяжесть этого огромного тела.
Когда мытье было закончено, Мишлет припудрил тело хозяина тальком.
– Уинтерхалтер, пожалуйста, выйди из комнаты, мне нужно опорожнить мочевой пузырь, – попросил Цадик.
Когда секретарь вернулся, Мишлет надевал на хозяина шелковое белье, аккуратно продевая его через ноги и постепенно подтягивая все выше и выше. Манипулируя ремнями и блоками, слуга так же легко справлялся с массивной тушей, как акушерка с новорожденным ребенком. Он очень ласково и даже любовно ухаживал за своим хозяином, шутил и сюсюкал с ним, как с ребенком. Один ущербный человек ухаживает за другим, еще более ущербным. «Они нуждаются друг в друге, – подумал Уинтерхалтер, – как крокодил и те маленькие птички, которые питаются тем, что выковыривают из зубов у этих гигантских рептилий».
Цадик держался достойно, и даже тогда, когда его, по идее, должно было смутить присутствие другого человека, он был спокоен и бесстрастен, тогда как Мишлет, не стесняясь посторонних, пресмыкался перед хозяином.
Уинтерхалтер задумался, и не в первый раз, о том, что будет с ребенком. Задача сложная. Естественно, его хозяину нужен кто-то, кто станет выполнять все эти унизительные обязанности, и, вполне естественно, ребенку какое-то время это будет не под силу; но настанет час, когда девочка всему научится и станет незаменимой, как обезьянка. Человек, который будет к тому времени иметь власть над ребенком, будет иметь власть над всем. Нет, он не позволит, чтобы Мишлет обучал девочку! Этот слуга какой-то не такой, он морально нездоровый человек. Без него будет лучше. Секретарь взял себе на заметку, что нужно связаться с каким-нибудь агентством, где нанимают сиделок ухаживать за больными.
Он подкатил каталку к кровати, на то место, что указал Мишлет, они вдвоем, с помощью ремней и блоков, подняли Цадика и усадили в кресло.
Мишлет взял на руку немного помады для волос из специального сосуда и втер ее в рыжие волосы хозяина. Потом причесал их, так что они легли ровно и заблестели.
Слуга вытер руки, поправил галстук Цадика и накрыл пледом его ноги. И застонал, приложив руку к повязке, закрывающей один глаз.
– Сэр, позвольте мне прилечь, – попросил он. – Глаз болит, нет мочи.
– Позже. Я хочу, чтобы ты спустился со мной в подвал. Спасибо, Уинтерхалтер. Сегодня ты мне больше не понадобишься.
Секретарь поспешно поклонился и вышел.
Мишлет открыл обе створки двери и выкатил кресло на лестничную площадку. В доме было тихо, и они неслышно спустились на лифте в подвал, где в темноте лежала Салли.
Полицейский фургон притормозил. Тони, парень постарше, сказал:
– Так, осторожно. Начали.
Когда повозка остановилась, они спрыгнули с подножки и притаились сзади. Тони выглядывал из-за угла фургона, желая не упустить свой шанс.
Над входом в полицейский участок горели ярко-синие буквы «ПОЛИЦИЯ». Сейчас выйдет сержант взглянуть на прибывшего… Нет, на улице такой дождь, он, наверное, сидит возле печки с чашкой какао.
Дверь фургона открылась. Кон ухватился за мокрый и грязный обод колеса, чтобы в любую секунду рвануться вперед. Еще секунда или две…
– Давай! – закричал Тони, и они оба, словно гончие псы, бросились в ноги остолбеневшим полицейским и вместе с ними повалились на мостовую.
Голдберг был свободен.
– Беги, идиот! – крикнул Кон, прежде чем тяжелая рука схватила его за волосы, а другая – за руку.
Однако он не испугался, а вцепился зубами в руку полицейского, и тот с воплем отпустил его.
Оба парня через секунду оказались на ногах и вместе с Голдбергом скрылись за углом, прежде чем двое полицейских, набивших синяки при падении на землю и промокшие до нитки, смогли сделать что-нибудь, чтобы остановить их.
Даже кучер был не в состоянии помочь. Спрыгивая на землю, он запутался в собственном плаще и теперь никак не мог освободиться.
Сержант в отделении услышал шум. Теперь он стоял на ступеньках с какао в одной руке, бутербродом в другой и улыбался до ушей, глядя на трех здоровых мужиков, барахтающихся в грязи.
– Я смотрю, ваши дубинки еще не утонули! – закричал он. – Может, постучите как следует друг другу по голове?
Те ответили, что именно, на их взгляд, ему следует сделать со своим какао.
А через две улицы от этого места, корчась от боли, Голдберг убегал в темноту, и за ним, словно два чертенка, неслись его маленькие спасители.
Глава двадцать шестая
Воды Блэкборна
Артур Пэрриш нашел сержанта полиции чересчур настойчивым и на редкость любопытным. И то, как сержант поднял брови, увидев комнату, в которой держали девочку, ему тоже не понравилось.
– Простите, что спрашиваю, мистер Пэрриш, но ведь речь идет о вашей дочери, – удивился тот, оглядывая голые доски на полу, ржавую кровать, промокший матрац и обнаружив отсутствие простыней и полотенец.
Пэрриш приказал себе быть терпеливым. В конце концов, закон на его стороне, пусть сержант думает, что хочет.
Когда полицейский наконец удалился, Пэрриш созвал своих людей. Голова раскалывалась, и от этой боли не было спасения.
– Они напрашиваются на неприятности, – сказал он. – Что ж, они их получат. Ты, Харви, отправляйся в Уайтчепел за Горманом. Проследи, чтобы там все вверх дном перевернули. Кроппер, останешься здесь и будешь ждать, пока полиция вернется с ребенком.
– Думаете, они вернутся, мистер Пэрриш?
– Уверен. Не обращай внимания на сержанта; заместитель комиссара – мой человек. Как я сказал, останешься здесь, пока они не приедут с ребенком, и скажешь, чтобы везли его ко мне в Твикенхем. Туда я сейчас и направляюсь.
Он сложил кое-какие вещи в саквояж. Помощника его слова, похоже, не убедили.
– А как же мистер Ли? – спросил он.
– А что мистер Ли? – переспросил Пэрриш, поднимая голову. Этот аккуратный, опрятный, похожий на клерка человек, казалось, был в ярости, что позволял себе нечасто. Когда же это происходило, перед ним пасовали даже отпетые преступники из Пентонвилля и Дартмура. – Мистер Ли совершенно напрасно доверился мне, – продолжил Пэрриш. – Я сделаю все с наибольшей для себя выгодой, и он не посмеет перечить, потому что ребенок по закону принадлежит мне. Ладно, чего встали? Шевелитесь.
Дэниел Голдберг поморщился. Врач попытался засунуть щипцы поглубже в рану и сказал:
– В чем дело? Выпей лекарство.
– Это не то лекарство.
– Самое лучшее. Шотландское. Ага, нашел.
Что-то звякнуло, упав в металлическую кюветку. Голдберг выдохнул, чуть присвистнув.
– Знаешь, я бы лучше выкурил сигару, – сказал он.
– Никаких сигар. Лекарства пьют, а не курят. Лежи смирно.
Доктор приложил к ране что-то щиплющее.
– Можно, я возьму ее себе, мистер? – спросил Тони, беря в руки окровавленную, сплюснутую пулю.
– Пожалуйста, – ответил врач. – Мне от нее никакой пользы. По-моему, мистеру Голдбергу тоже.
Они находились в небольшой операционной в Сохо. Врач был другом и тоже социалистом, поэтому, когда журналист с ребятами постучались к нему в дверь, он лишь вздохнул, но тут же начал готовиться к операции.
Накладывая повязку Голдбергу на плечо, он сказал: