Филип Пулман – Северное сияние. Юбилейное издание с иллюстрациями (страница 21)

Джон Фаа выждал минуту, а потом поднял руку, прося тишины.

– Для организации дела потребуется время. Я хочу, чтобы главы семей установили налог и набрали людей. Мы снова встретимся здесь через три дня. За это время я поговорю с ребенком, о котором идет речь, с Фардером Корамом и представлю план на ваше рассмотрение. Спокойной вам ночи.

Его веская, откровенная речь и простые манеры успокоили народ. Когда люди устремились к большим дверям, чтобы разойтись по своим лодкам или шумным барам городка, Лира спросила Ма Косту:

– Кто были остальные люди на помосте?

– Главы шести семей, а еще один – Фардер Корам.

Кто был этот один, догадаться не составляло труда: он там был самым старым. Он шел, опираясь на палку, а пока сидел позади Джона Фаа, все время дрожал, словно в лихорадке.

– Пойдем, – сказал Тони. – Засвидетельствуешь свое почтение Джону Фаа. Обращайся к нему «лорд Фаа». Не знаю, о чем тебя спросят, но смотри говори правду.

Лира пошла за Тони сквозь толпу к помосту, а Пантелеймон теперь сделался любопытным воробьем и сидел на плече у Лиры, вцепившись коготками в волчью шубу.

Тони поднял ее наверх. Чувствуя, что все оставшиеся в зале смотрят на нее, и вспомнив, что теперь она стоит тысячу соверенов, Лира покраснела и застыла на месте. Пантелеймон спрыгнул ей на грудь, превратился в дикого кота и сидел у нее на руках, тихонько шипя и озираясь. Лиру подтолкнули в спину, и она подошла к Джону Фаа. Он был суров, массивен и непроницаем – каменный столб, а не человек, – однако наклонился к ней и подал руку. Ее рука утонула в его ладони.

– Добро пожаловать, Лира, – сказал он.

Вблизи его голос рокотал, как сама земля. Лира испугалась бы, если бы не Пантелеймон и не потеплевшее вдруг лицо Джона Фаа. Он обратился к ней очень ласково.

– Спасибо, лорд Фаа, – сказала она.

– Пойдем теперь в совещательную комнату и поговорим, – сказал Джон Фаа. – Коста тебя как следует кормят?

– Да-а. На ужин мы ели угрей.

– Хороших местных угрей, я надеюсь?

Совещательная комната была уютным местом – с большим камином, буфетами, уставленными серебряной и фаянсовой посудой, и с тяжелым темным столом, отполированным за много лет; вокруг него стояло двенадцать кресел.

Остальные люди с помоста ушли, а трясущийся старик остался. Джон Фаа помог ему сесть за стол.

– Ну-ка, сядь справа от меня, – сказал он Лире, а сам занял место во главе стола. Лира оказалась лицом к лицу с Фардером Корамом. Похожее на череп лицо старика и постоянная дрожь немного пугали Лиру. Его деймон, красивый крупный кот цвета осенней листвы, прошелся по столу, подняв хвост, любезно осмотрел Пантелеймона, коснулся носом его носа и уселся на коленях у Фардера Корама, после чего прикрыл глаза и тихо замурлыкал.

Женщина, которую Лира прежде не заметила, вышла из сумрака со стаканами на подносе, поставила его перед Джоном Фаа, сделала реверанс и исчезла. Джон Фаа налил себе и Фардеру Кораму можжевеловой из глиняного кувшина, а Лире – вина.

– Итак, ты убежала, Лира.

– Да.

– А кто была дама, от которой ты убежала?

– Ее звали миссис Колтер. Я думала, она хорошая, но оказалось, что она из Жрецов. Там кто-то говорил, кто такие Жрецы – они называются Жертвенный Центр, и она там главная, она его придумала. У них какой-то план, не знаю какой, они хотели, чтобы я помогала им добывать детей, только они не знали…

– Чего они не знали?

– Ну, во-первых, не знали, что я знала украденных ребят. Роджера, кухонного мальчика из Иордана, он мой друг, Билли Косту и девочку с Крытого рынка в Оксфорде. И еще… Мой дядя – лорд Азриэл. Я слышала, как они разговаривали о его путешествиях на Север, и думаю, со Жрецами он ничего общего не имеет. Потому что я подглядывала за Магистром и Учеными Иордана, так? Спряталась в Комнате Отдыха – а туда никому, кроме них, входить нельзя – и слышала, как лорд Азриэл рассказывал им про свою экспедицию на Север, и он видел Пыль и привез голову Станислауса Груммана, в ней тартары сделали дырку. А теперь Жрецы где-то заперли его. Его сторожат бронированные медведи. И я хочу его освободить.

Маленькая на фоне высокой резной спинки кресла, она смотрела на них упрямо и гневно. Старики не могли удержаться от улыбки, но, если улыбка Фардера Корама была неопределенной, задумчивой, трепетной, словно солнечный свет, пробивающийся сквозь листву в ветреный день, то у Джона Фаа – спокойной, открытой и теплой.

– Ты все-таки припомни подробнее, о чем говорил тогда твой дядя, – попросил Джон Фаа. – Ничего не упусти. Расскажи нам все.

Лира стала рассказывать – и подробнее, чем семье Коста, и честнее. Ее пугал Джон Фаа, и больше всего пугала его доброта. Когда она кончила, в первый раз заговорил Фардер Корам. Голос его, глубокий и музыкальный, был богат интонациями так же, как богат тонами был мех его деймона.

– Эту Пыль, – сказал он, – они называли ее еще как-нибудь по-другому?

– Нет. Просто Пыль. Миссис Колтер сказала мне, что это такое, – элементарные частицы, но по-другому никак не называла.

– И они думают, что, делая какие-то опыты с детьми, могут больше узнать о ней?

– Да. Только не знаю что. Правда, дядя… Вот что я забыла сказать. Когда он показывал им снимки через фонарь, у него там был еще один. Там была Врора…

– Что? – сказал Джон Фаа.

– Аврора, – сказал Фардер Корам. – Верно, Лира?

– Да, она. И в огнях Авроры был вроде город. Башни, церкви, купола и всякое такое. Немного похоже на Оксфорд, так мне показалось. И дяде Азриэлу, по-моему, это было интересней, а Магистру и другим Ученым интересней была Пыль – и миссис Колтер тоже, и лорду Бореалу, и другим.

– Понимаю, – сказал Фардер Корам. – Это очень интересно.

– Слушай, Лира, – сказал Джон Фаа, – я тебе кое-что скажу. Фардер Корам – мудрый человек. Видящий. Он следил за всем, что происходило вокруг Пыли, за Жрецами, за лордом Азриэлом и всем остальным, и он следил за тобой. Всякий раз, когда Коста и несколько других семей бывали в Оксфорде, они возвращались с кое-какими новостями. И о тебе, дитя. Тебе это известно?

Лира помотала головой. Ей становилось страшно. Пантелеймон издавал глухое рычание, которого не было слышно, но она ощущала его кончиками пальцев, зарывшихся в мех.

– Да-да, – сказал Джон Фаа. – Обо всех твоих проделках Фардер Корам здесь знал.

Лира не удержалась:

– Мы ее не попортили! Честно! Только чуть-чуть запачкали грязью! И уплыли недалеко…

– О чем ты, дитя? – сказал Джон Фаа.

Фардер Корам рассмеялся. В эту минуту он перестал дрожать, лицо его сделалось молодым и веселым.

А Лира не смеялась. У нее дрожали губы.

– И если бы мы нашли затычку, мы бы ее не выдернули! Это была шутка. Мы не собирались ее топить!

Тут рассмеялся и Джон Фаа. Он так хлопнул широкой ладонью по столу, что зазвенели стаканы; его могучие плечи затряслись, и он стал вытирать слезы. Лира никогда не видала такого зрелища, никогда не слыхала такого оглушительного хохота – казалось, что хохотала гора.

– Ох, – сказал он, совладав наконец со смехом, – об этом мы тоже слышали, девочка! Думаю, с тех пор семье Коста напоминают об этом всякий раз при швартовке. «Ты бы оставил часового на лодке, Тони, – говорят люди. – Тут полно озорниц!» Да, эта история и до Болот дошла. Но мы не собираемся тебя наказывать. Нет, нет! Не беспокойся, девочка.

Он взглянул на Фардера Корама, и оба опять рассмеялись, но уже тише. Лира поняла, что ей ничего не грозит. Джон Фаа покачал головой и сделался серьезен.

– Видишь ли, мы знаем о тебе с самых ранних лет. С твоего рождения. И то, что мы знаем, тебе тоже надо знать. В Иордан-колледже тебе, наверное, что-то говорили о твоем происхождении, но там не знают всей правды. Они тебе говорили, кто твои родители?

Лира была изумлена.

– Да, – сказала она. – Они говорили, что я… говорили, что они… говорили, что лорд Азриэл отдал меня туда, потому что мама и папа погибли при аварии дирижабля. Так мне говорили.

– Да ну? Так вот, девочка, я расскажу тебе подлинную историю. Я знаю, что она подлинная, потому что мне рассказала ее цыганская женщина, а они всегда говорят правду Джону Фаа и Фардеру Кораму. Так вот правда о тебе, Лира. Твой отец не погиб ни на каком дирижабле, потому что твой отец – лорд Азриэл.

Лира оцепенела.

– Вот как это было, – продолжал Джон Фаа. – Когда лорд Азриэл был молодым человеком, он отправился в путешествие по Северу и вернулся с большим богатством. Он был горячим человеком, вспыльчивым, страстным.

И мать твоя была страстной женщиной. Не такого благородного происхождения, как он, но умной женщиной. Даже ученой, и те, кто видел ее, говорят, что она очень красива. Они с твоим отцом влюбились друг в друга с первого взгляда.

Но в том беда, что твоя мать была замужем. Она была замужем за политиком. Он был членом Королевской партии, одним из ближайших советников короля. Его ожидало большое будущее.

И вот, когда оказалось, что твоя мать беременна, она побоялась сказать мужу, что ребенок не его. И когда ребенок родился – то есть ты, девочка, – сразу было видно, что ты не похожа на ее мужа, а похожа на настоящего отца, и она решила, что тебя лучше спрятать и сказать, что ты умерла.

Поэтому тебя отвезли в Оксфордшир, где у твоего отца были поместья, и оставили на попечении цыганки. Но кто-то нашептал об этом мужу твоей матери, и он примчался с обыском в жилище цыганки. Только она успела убежать в большой дом, и муж в зверской ярости понесся за ней.