Филип Пулман – Разрушенный мост (страница 36)

Они рассмеялись, и напряжение исчезло. Корова отскочила в сторону. Папа вышел из машины, отошел к воротам и прислонился к ним. Джинни вышла следом. Корова, снова преисполнившись любопытства, присоединилась к людям.

– Я думала, их на ночь загоняют в хлев, – сказала Джинни.

– Просто у нее выдалась необычная ночка. Как и у нас, Джинни…

Он смотрел куда-то в сторону и говорил так тихо, что голос почти тонул в ночной тьме.

– Я рад, что вы съездили в Честер. Теперь я могу все тебе рассказать. Ты так похожа на мать.

– В чем?

– Ты принимаешь решение и начинаешь действовать. Мне тоже следует. Следовало бы. И я научусь… Спасибо тебе, милая. Я рассказываю тебе все это, не только потому что ты имеешь право знать, но и потому, что мне самому нужно объяснить для себя все это. Теперь ты понимаешь, почему я женился на Джанет. Других причин не было: я ее не любил. Но мои и ее родители – дядя Артур и тетя Китти, как я называл их тогда, – давно все спланировали. Я должен был жениться на Джанет, стать директором фирмы, обеспечить их внуками. Вслух никто ничего не говорил, конечно, но все это читалось между строк в каждой фразе и каждом поступке.

И я не нашел в себе сил пойти поперек их воли. Звучит невероятно глупо, я знаю: взрослый мужчина, а все так же слушаюсь родителей, словно марионетка, хотя даже здравый смысл подсказывал мне поступить иначе. Но страх, который рос во мне много лет, оказался сильнее; он придавливал меня к земле. Что касается Джанет… Я не знал ее мнения. Джанет была тщеславной, заносчивой и узколобой. Сильная, но скрытная и жадная. Я видел это, но все равно на ней женился. Ну и дурак же я был! Вроде бы взрослый, а только и думал, что о мамином одобрении. Тогда-то мне так не казалось. Мне казалось, я это перерос. Я ошибался.

Вот так и вышло, что мы поженились. А потом я встретил твою мать. Аннель Батист. Она изучала искусство. Ее семья была довольно богатой. В то время на Гаити правил Франсуа Дювалье, его еще называли Папа Док, и это был период политических проблем. Отца и мать Аннель изгнали из страны, и они уехали куда-то, кажется в Канаду… Не уверен. Она… Я сначала думал, она американка, но нет, Аннель была с Гаити. И она была художницей. В моей семье считали, что рисование – это занятие для женщин, «левых» или геев. И для лжецов, конечно. Родители не понимали искусства, а потому всех, кто разбирался в нем, понимал смысл картин, считали лжецами. Думаю, и я думал так же, пока не встретил Аннель. Она никогда не лгала. Всегда была слишком честной. Слишком честной для меня.

А я никогда не встречал – да и вообразить не мог – никого, кто хоть немного походил бы на нее.

Будь у меня больше сил, будь я уверен в себе, я бросил бы Джанет и жил с Аннель. Может, даже сумел бы убедить ее выйти за меня замуж. Но я ничего из этого не сделал. И все запуталось окончательно. Джанет была беременна, Аннель была беременна… а я все боялся кому-то об этом рассказать, пока не стало уже слишком поздно. Только тогда я поделился с Джанет. Реакцию ее ты вполне можешь себе представить.

– Бабушка и дедушка рассказали нам, – кивнула Джинни. – Сказали, это выбило их из колеи. Разрушило все, что они строили.

Папа кивнул.

– Аннель была католичкой, поэтому вопрос о прерывании беременности даже не стоял, слава богу. Она оборвала все связи и уехала в католический приют, где и родила тебя, а потом… просто ушла. Понимаешь, я не стал бросать Джанет, а для нее это было сродни непростительному предательству. Да я и сам не могу себя за это простить. Если бы я жил с Аннель, она, может, и не ушла бы, осталась бы с тобой и растила тебя как мать… Не знаю. Потому что еще была живопись. Аннель жила ради нее. Материнство стало просто частью ее жизни, но живопись и была этой жизнью, она словно родилась художницей. Она… она не отвергала тебя, милая. Не вини ее за то, что она тебя оставила.

Это на меня она злилась, а не на тебя. Так злилась, что не сказала монашкам моего имени. Просто однажды исчезла. Я не знал, где она, не знал, как прошли роды. Я ничего не знал.

Прошло шесть месяцев, прежде, чем я отыскал наконец детский дом, где тебя воспитывали, и приехал туда, заявив, что я отец. Спустя полгода у них не было никаких причин отдавать ребенка незнакомцу. Они и не отдали. Вместо этого начались проверки. Тут-то я и подумал, что Джанет… Если бы она согласилась тебя удочерить, предложить тебе дом, они бы с большей охотой отдали мне тебя. Поэтому я пошел к ней и все рассказал.

Как ты понимаешь, это было безумие. Ответом мне был настоящий скандал. Она кричала, что я был ей неверен, завел себе любовницу, черную притом, а та родила мне негритенка – все примерно такими словами. Потом Джанет уехала к родителям, и дядя Артур – я и тогда продолжал звать его дядей – пришел к твоим бабушке и дедушке, как будто вся эта история имела к ним хоть какое-то отношение и это они должны были меня наказать за проступок… Словно он купил меня – зять, одна штука, – но обнаружил брак и решил оставить жалобу…

Знаю, Джинни, сейчас это кажется невероятной бессмыслицей. Не могут же взрослые люди вести себя как Джанет, Артур и Китти – и мои родители, и я. Мы же играли свои роли словно… Не знаю, марионетки? Точно не как люди. Мне ведь велено было явиться домой и объяснить, что произошло, а потом сходить и извиниться. Иными словами, вернуться и молить о прощении.

Но этого я уже стерпеть не могу. И отказался. Сказал им, что ты – мой ребенок, что я собираюсь тебя воспитывать, а они могут катиться к черту. Джанет могла подать на развод в любой момент; я бы согласился платить любые алименты на Роберта. Я хотел ее ребенка не больше, чем она хотела моего. И я ушел. Тогда я впервые почувствовал себя свободным. Впервые за всю свою жизнь. Можешь себе представить?

Так вот… Я продолжал бороться за тебя с социальными службами. На этом пути было множество препятствий, анкет, вопросов и расследований. На том этапе твоим воспитанием занималась католическая община, а я не жил с женой, что нисколько не упрощало процесс.

В итоге все они – социальные службы, католическая община, суды, священники, настоятель и чуть ли не Папа Римский, насколько я знаю, – договорились дать мне ограниченную опеку. Я мог иногда забирать тебя на выходные, но не более. А ты росла, малышка, тебе исполнилось два года, потом три. Тебя отдавали то одним, то другим приемным родителям, а потом возвращали обратно в приют… И вдруг все прекратилось. Я приехал забрать тебя на выходные, но тебя не было в приюте. Они отдали тебя кому-то другому. На постоянной основе.

Деталей не помню, но тогда же выяснилось – все эти анкеты и тесты, все эти препятствия на моем пути к тебе возникли потому, что кто-то сообщил социальным службам, будто я… Будто я вел себя жестоко с тобой и «систематически наносил телесные повреждения» – я до сих пор помню формулировку. Социальные службы оказались в тупике. Их работники видели, что с тобой все в порядке, но и полностью игнорировать слухи не могли: вдруг те окажутся правдивы. Поэтому мне не разрешали забрать тебя. Я не мог поверить своим ушам. Попытался раскопать, кто именно распространял эту ложь, но никто, конечно, не спешил мне это рассказывать.

Итак, кто-то забрал тебя. Но стоило мне успокоиться и как следует подумать, я сразу понял, где искать.

– У бабушки и дедушки? – с трудом прошептала Джинни. – Это были они?

– Это была она.

– Так я и оказалась у них?

– Точно. Не знаю, о чем они только думали. Сначала наврали социальным службам обо мне, потом убедили их, что смогут о тебе позаботиться. Когда я ушел, а Артур с Китти от них отвернулись, у моих родителей ничего не осталось. И они отчаялись. Естественно, я разозлился. От одних воспоминаний о собственном детстве… Страшно подумать, что тебе бы тоже пришлось это пережить. Сама мысль была невыносима. Поэтому я поехал к ним и забрал тебя.

– Джо Чикаго сказал, вы встретились в тюрьме. И тебя посадили туда за то, что ты меня украл.

– Ты встречалась с Джо? Он сказал правду, так все и было. Я украл тебя. Мы колесили по стране, меняя имена. Шесть месяцев в дороге. Ты, наверное, ничего из этого не помнишь. Мы останавливались в дешевых съемных комнатах и квартирах, у разных хозяев в разных уголках страны. Конечно, это не могло продолжаться вечно. В конце концов у меня кончились деньги, прятаться было негде… Помнишь то холодное утро в Норвиче? Осень, туман? Хотя вряд ли. Нас привезли в полицейский участок, женщина-офицер была ужасно любопытной, а социальная работница сразу увела тебя прочь и настояла на осмотре, чтобы убедиться, не бил ли я тебя.

Мои родители добились твоего удочерения по решению суда. Забрав тебя. Я нарушил полученное ими постановление. Проявил неуважение к закону. Хуже того: я ударил старого дурака. Его. Я был потрясен тем, что увидел. Они словно съежились, уменьшились в размере, и все продолжали ютиться в маленьком узком домике, где я провел свое маленькое, полное страха детство. Только вот теперь напуганы были уже они… Но он попытался противостоять мне, пытался угрожать; я потерял голову и ударил его. Нужно было гораздо раньше это сделать. Но в суде все это не пошло мне на пользу. Я получил шесть месяцев, мой адвокат сказал тогда, что это как-то слишком сурово. Он здорово мне помогал. Через четыре месяца меня выпустили, и я снова занялся борьбой за тебя, на сей раз в рамках закона. Вложил в это дело всю душу. Ты для меня была всем, ты была моей жизнью. Я не собирался сдаваться.