Филип Пулман – Разрушенный мост (страница 33)
Мать бросила на нее быстрый взгляд, потом снова посмотрела на снимок и отвернулась.
– Ты ошиблась.
– Нет! Не ошиблась. Папа – мой папа – столько рассказывал мне о вас. Но я думала, вы умерли.
Аннель Батист покачала головой.
– Это какая-то ошибка. Я художница. Не мать. Прошу прощения, мне пора к гостям…
– Пожалуйста, подождите! Это не ошибка, послушайте. Я ваша дочь…
Ее мать уже подошла к двери. Джинни все еще держала в руках фотографию, не зная, как быть.
– Не понимаю, о чем ты. Повторяю, это какая-то ошибка.
Она уже поворачивала ручку, собираясь выйти. Джинни быстро преодолела разделявшее их расстояние, но замерла, так и не коснувшись Аннель, словно ее формальный тон и эта свирепая грациозность, этот холодный взгляд стал незримой преградой между ними.
– Прошу, скажите… Обещаю, я больше вас не потревожу, клянусь, я уйду прямо сейчас и больше никогда не приду к вам, вы даже не услышите обо мне, но сейчас, умоляю, скажите, это правда или нет? Вы – моя мать?
Аннель отвела взгляд. Ее рука так и лежала на ручке двери – сильная, с квадратной ладонью и въевшейся под ногтями краской, она совершенно не соответствовала роскошному образу. Опустив глаза, Джинни разглядывала эту руку, свою последнюю надежду наладить контакт.
Потом подалась вперед и дотронулась до нее. Мать не отстранилась, но и не дала ничего взамен, даже не пошевелилась; спустя секунду Джинни убрала руку сама.
– Как тебя зовут?
– Джинни. Джинни Говард, – ответила она свистящим шепотом, не в силах говорить громче.
– Тебе нравится рисовать?
– Это единственное…
– Не единственное. Даже не самое главное.
– Что… – попыталась сказать Джинни, но голос по-прежнему ее не слушался. – А что же тогда самое главное?
Наступила долгая, очень долгая пауза.
Потом Аннель Батист медленно отвернулась и открыла дверь.
– Творчество – далеко не самое важное в жизни, но оно позволит тебе жить, пока ты разбираешься, что важнее, – сказала она.
Джинни снова протянула руку.
– Но… Вы не ответили на мой вопрос! Вы не должны… не можете…
Однако Аннель Батист уже вышла из комнаты. Джинни видела только ее спину. Коридор заливал мягкий свет лампы, висевшей под потолком. В нем фигура Аннель обрела ту же странную невесомость, что и фигура полковника Пола на картине. Казалось, она замерла, то ли паря над полом, то ли готовясь вот-вот утонуть в нем, но как бы то ни было, обычный человек уже не смог бы к ней приблизиться. Она шла прочь, не оглядываясь.
Джинни замерла в дверях кабинета. А потом, двигаясь очень осторожно, чтобы не расплескать себя, как наполненный доверху стакан, вернулась в комнату, положила фотографию в рюкзак, накинула на плечи куртку и через заднюю дверь шагнула сначала в маленький двор, потом на улицу за ним и дальше в город.
15
Аранжировка в розовом и желтом
Спустя сутки она вышла из автобуса в Портафоне и медленно, нерешительно двинулась через город к заводу по производству садовой мебели, принадлежавшему мистеру Алстону. За ним тянулась целая улица муниципальных домов. У ворот одного из них она и остановилась.
Многие жильцы уже выкупили у города свои дома; кто-то украсил палисадник каменной кладкой, поставил крытые ворота, как на ранчо, или новые окна. Многие, но не эти. Их дому не помешал бы ремонт, рамы давно пора было покрасить, двор зарос высокой травой и сорняками. Дом принадлежал Джо Чикаго, и Джинни пришла сюда, чтобы вернуть куртку.
Это решение она приняла рано утром, сидя на скамейке возле здания ливерпульского вокзала, когда свет фонарей начал постепенно гаснуть, уступая место лучам пока еще невидимого солнца. Всю ночь она бродила по городу, пытаясь разобраться в ситуации и, казалось, начала постепенно понимать, что к чему.
Кажется, она кое-что задолжала. И чтобы погасить этот долг, нужно вернуть куртку и извиниться.
Поэтому утром Джинни позвонила Хелен и попросила адрес Джо, отказавшись объяснить зачем. Отцу она звонить не стала, как не стала и разыскивать Роберта. Сейчас она чувствовала себя очень виноватой, но за последствия своих действий нужно расплачиваться. Первым делом нужно было разобраться с Джо.
Открыв калитку, она прошла по потрескавшимся камням дорожки вглубь участка, к входной двери. Звонок не работал, пришлось стучать, но стоило ей коснуться двери, как изнутри раздался пронзительный испуганный вопль. Казалось, это ребенок плачет от страха. Джинни попятилась.
Потом она услышала голос Джо – неразборчивое бормотание на валлийском, в замке щелкнул ключ, дверь открылась.
Увидев ее, Джо удивился – насколько черты его угрюмого лица вообще могли передать удивление. Джинни не стала дожидаться, пока оно перейдет в гнев.
– Я принесла вашу куртку, – сказала она. – С ней все в порядке, лежит в рюкзаке. Я ее не порвала, ничего такого. Она была нужна мне всего на пару дней. Простите, что вот так забрала ее у вас. Могу ли я…
Она запнулась и умолкла, потому что за спиной Джо неожиданно появилась еще одна фигура: порождение кошмара, труп, призрак в погребальном саване, рот открыт, взгляд глубоко запавших глаз прикован к гостье. Подойдя еще ближе, существо схватило Джо за рукав и всхлипнуло.
– Все в порядке, мам, не волнуйся, – сказал он на валлийском, обернувшись.
Мам? У Джо есть мама? Джинни потеряла дар речи. Джо отвернулся от нее, и ей пришлось напомнить о себе:
– Простите, что побеспокоила вас, но мне нужно кое-что спросить. Можно я войду? Честное слово, я не отниму у вас много времени…
Пару секунд он задумчиво смотрел на нее.
– Жди здесь.
Дверь снова закрылась. Джинни слышала голоса, удалявшиеся вглубь дома. Спустя минуту Джо снова появился на пороге и впустил ее внутрь. Дом приветствовал Джинни запахом жареной еды, сигаретного дыма, грязной одежды и чего-то более мерзкого.
Мать Джо, вцепившись в подушку, словно маленький ребенок, сидела на протертом грязном диване. На ней были только желтые тапочки с Гарфилдом и розовая ночнушка, спереди заляпанная едой. С костлявой головы клочьями свисали серые волосы. Зубов у нее не было. Джинни поняла, что женщина давно безумна. И очень ее боится.
– Все хорошо, мам, – сказал Джо на валлийском. – Она тебя не обидит. Эта маленькая девочка пришла навестить Джо. Она не обидит маму. Не бойся.
У Джинни плыло перед глазами. Стянув со спины рюкзак, она достала куртку и молча протянула Джо. Тот взял ее и тут же надел.
– И что теперь?
– Я хотела спросить вас о моем отце. О Тони Говарде.
Джо даже рот открыл от удивления. Он явно был потрясен, растерян. Не мог произнести ни слова.
– Это ведь вы сказали Бенни, что он сидел в тюрьме, верно? – продолжала Джинни.
– Ну да.
– Откуда вам это известно?
– Потому что там мы и познакомились. Боже… Так это ты. Тони Говард… Боже мой, я и подумать не мог…
– О чем? – у Джинни пересохло в горле. Она покосилась на старуху на диване. – Ваша мама говорит по-английски?
– Она ничего не поймет. Что ты хочешь узнать?
– За что его посадили?
– За то, что он тебя похитил. Такие дела.
– Что?
– Он тебя украл откуда-то и сбежал. В газетах только об этом и писали. В тюрьме все думали, он извращенец, пока он на них не набросился. Тогда мы и узнали правду.
– Извращенец?
– Бывают такие. Которые детишек любят. Все думали, он из них. Потом стало ясно, что ты – его дочь, ничего плохого и все довольны. Понимаешь, в тюрьме ненавидят извращенцев. Убивают, если подворачивается возможность. Но ты его об этом должна спрашивать, не меня. И зачем тебе понадобилась моя куртка?
– Потому что… Все очень запутано. Я не могу…
– Что значит «запутано»? Думаешь, я тупой и не пойму? Так ты думаешь?
Мать Джо почувствовала, как в нем медленно поднимается раздражение, и начала раскачиваться вперед и назад, вскрикивая и разевая беззубый рот. Джинни переводила взгляд с Джо на нее.
– Дело не в этом. Честное слово. Я просто думала, что вы нашли ее на разрушенном мосту, на
– На каком мосту? Ты о чем?