Филип Пулман – Разрушенный мост (страница 30)
– Вот она, свадьба.
– Такой счастливый был день, – сказала бабушка. – Все до мелочей складывалось само собой.
На фотографии папа в костюме и галстуке, с длинными волосами стоял рядом с Джанет, такой великолепной и гордой. Она щурила глаза, пытаясь защитить их от солнца.
– Естественно, свадьбу оплачивают родители невесты, – рассказывал дедушка. – Но мы ведь всем делились, так что и в тот раз не стали скупиться. Устроили им замечательную церемонию и медовый месяц на Тенерифе. А потом, довольно скоро… все начало рушиться.
– А Джанет… твоя мама, она говорила когда-нибудь о том времени? – осторожно спросила Роберта Джинни.
– Нет. Ни слова. Я вообще ничего такого не знал, клянусь. Она была очень… держала свои секреты при себе. Мы ни о чем особенно не разговаривали.
– Что именно начало рушиться? – спросила Джинни дедушку.
– Мы до сих пор не знаем подробностей. Он… твой папа с нами так и не разговаривает. Но мы знали: что-то пошло не так. Для начала, Артур…
– Однажды он пришел к нам, – перебила его бабушка, – и сообщил, что Джанет вернулась домой, потому что ваш папа, Тони, рассказал ей какую-то ужасную историю. Артура это потрясло. Он был весь белый, он был… Мы его никогда в таком состоянии не видели…
– Естественно, Джанет, она… Не могла, не хотела иметь с ним больше ничего общего, – добавил дедушка, – не хотела его видеть. Все было кончено.
– Они разбили нам сердце, – сказала бабушка.
– Артур пришел поговорить с нами от ее имени. Это было ужасно. Очень сложное время.
Джинни растерялась. Роберт повернулся к ней; он тоже явно не понимал, что произошло, и теперь удивленно хмурился.
– Но что случилось? – спросила она. – Не понимаю. Папа пришел к своей жене, маме Роберта, рассказал ей что-то страшное, и поэтому она с ним не разговаривала? Что же это за история тогда была? Не про автокатастрофу же? Не про разрушенный мост?
Догадка была совершенно дикая. Бабушка и дедушка явно не поняли, о чем говорит Джинни. Бабушка только покачала головой.
– Автокатастрофа? – переспросил дедушка. – Прости, милая, не понимаю, о чем ты. История-то была старая как мир: он встретил другую женщину. Твою мать. Мы и подумать не могли… Растерялись. Это произошло совершенно внезапно.
– Он хотел, чтобы Джанет удочерила… – начала бабушка, но тут же умолкла.
– Да, точно. Когда твоя мама оставила тебя монашкам, – подхватил дедушка, – Тони хотел, чтобы Джанет согласилась…
– Что? Оставила меня? Каким монашкам?
– Монашкам из приюта.
– В каком смысле «оставила»? Я думала, она умерла.
Бабушка и дедушка переглянулись, явно встревоженные словами Джинни.
– Если он так сказал, значит, так и… – начал дедушка. – Понимаешь, мы сами толком не знаем, нам все рассказал Артур. Тони хотел, чтобы Джанет тебя удочерила; так все выглядело бы прилично, он смог бы все скрыть, но она отказалась. Была неумолима. Ни за что не соглашалась. Так вот все и случилось. Они разошлись из-за этой мелочи. Тони нам ничего не сказал. Все это я знаю от Артура. Он – Артур – был очень разочарован, очень огорчен.
«Разошлись из-за мелочи, – подумала Джинни. – Так эта мелочь – я. Приятно, наконец, выяснить. Я – мелочь».
– Нашей фирме тоже пришел конец, – продолжал дедушка. – Партнерство развалилось. Тридцать лет дружбы коту под хвост… Артур выкупил мою долю в бизнесе, а вскоре продал все дело. Выручил неплохие деньги. Я, вроде, и не слишком из-за этого расстроен, но… Мы с тех пор несколько раз сталкивались с Артуром и Китти. Они проходили мимо, не сказав ни слова. Даже не показав, что знают нас. Как будто и не было этих тридцати лет. Как будто это был сон.
Казалось, история подошла к концу. Теперь все сидели и смотрели на отполированный до блеска пол в такой же отполированной до блеска тишине.
– Но что было дальше? – спросила Джинни. – Что насчет меня… что папа сделал? И монашки… Как долго я у них была?
Бабушка и дедушка переглянулись. В их поведении было что-то необычное – смесь растущей тревоги, вины и едва заметное «а тебе говорили!», – но невозможно было определить источник каждого из этих чувств.
– Мы точно не знаем, – заговорил наконец дедушка. – Тони, твой папа, сбежал. Оставил жену и… – он покосился на Роберта и снова отвел взгляд, стараясь не смотреть ни на кого слишком долго. – Мы, конечно, решили, что он сбежал к своей новой даме сердца. К твоей матери. Тебя оставил в приюте. У нас не было никакой информации о нем, ни записки, ни слова.
– Но она ведь умерла! – возразила Джинни. – Да и он не оставил бы меня просто так в приюте! На него это не похоже. Я ведь хорошо его знаю. Он не такой…
«Но ведь меня удочерили, – напомнила она себе. – Значит, в какой-то момент он и правда меня оставил. И почему они говорят о Маман так, будто она жива? Наверное, врут. Я им не верю. Семейка лжецов!»
– И как Джинни оказалась тут? – снова пришел ей на помощь Роберт.
– Верно! Меня сюда привели монашки или что? Я думала, меня у вас оставил папа, но точно вспомнить не могу.
И тут произошло что-то очень странное. Джинни немедленно почувствовала это, и Роберт тоже: настроение в комнате моментально изменилось, как будто кто-то включил прожектор и направил его на выбранного человека. Перемена эта была настолько ощутимой, что Джинни не удивилась бы, услышав щелчок выключателя.
А в центре внимания оказалась ее бабушка. Все взгляды каким-то образом оказались прикованы к ней, словно она была неожиданным свидетелем загадочного убийства. Бабушка же не дрогнула, не сказала ни слова, но нечто незримое поменялось в ней: какая-то сильная эмоция – вина? гнев? – словно заряд тока оживил ее черты и превратил в совершенно другого человека. Ее глазами на Джинни смотрела теперь незнакомая женщина, и это было жутко.
– Как жестоко, – произнесла бабушка, и голос ее тоже был другим: громким и незнакомым.
«Что? Что я сказала такого жестокого? – подумала Джинни. – Или она что-то другое имеет ввиду?» Смущение скапливалось под кожей, покалывая ее.
– Мы старались изо всех сил. Да, этих сил было не так уж и много. Но видит бог, мы вложили свою душу – вот только этого оказалось недостаточно, – продолжала бабушка.
Дедушка оставался в своем кресле, но на его лице явно читался ужас. Запахло бедой.
– Так что насчет моей мамы? – спросила Джинни. Голос ее дрожал.
– О да, – сказала бабушка, выпрямляясь. Ее глаза так и горели ненавистью. – Сейчас я тебе все о ней расскажу…
– Дороти… – попытался успокоить ее дедушка.
Она обратила горящий взор на него.
– Кен? Ты хотел что-то сказать? Потому что мне показалось, Вирджиния задала вопрос.
Шокированный этой ненавистью, он отпрянул и кивнул:
– Да, дорогая, конечно…
– Я ведь могу говорить?
– Да, конечно.
«А ведь он к этому привык, – подумала Джинни. – Он уже видел ее такой и знал, что к этому все идет. И теперь она повернется ко мне…»
Так и вышло. Горящие гневом глаза остановились на лице Джинни, и та почувствовала в душе холод. Не отдавая себе в этом отчета, она вцепилась в руку Роберта, лежавшую на диванной подушке. Так они и сидели, взявшись за руки, а бабушка заговорила:
– Так я могу ответить на вопрос Вирджинии? Прости, дорогая, кто-то должен это сделать, зря никто тебе не говорил. И я не могу тебе позволить и дальше жить с этим пятном. Понимаю. Выбор слов может быть неприятен, но других я не найду: твоя мать – шлюха. Черная шлюха. Понимаешь, что я…
– Кто? – переспросила Джинни. – И почему вы говорите о ней в настоящем времени?
Может быть, ей послышалось? Все это казалось невозможным.
– Дороти, прошу, – прошептал дедушка.
– Не смей меня перебивать! – рыкнула бабушка. – Если бы в свое время у тебя хватило смелости решить этот вопрос, все было бы хорошо, но нет, ты решил сбросить эту проблему на Дороти, пускай Дороти разбирается – это ведь твой девиз. Да, Вирджиния, это не твоя вина, милая, но мне тяжело думать, что мой сын, мой мальчик, мой единственный ребенок замарался связью с цветной женщиной, когда у него был приличный дом и красавица-жена… О чем еще мог мечтать этот мужчина. Конечно, он никогда бы не ушел к ней, если бы она его не соблазнила. Все логично. Она сразу увидела приличного человека, а увидев, вцепилась в него обеими руками. Ей нужно было выбраться из своей помойки, и единственный способ сделать это состоял в том, чтобы украсть мужа у другой женщины. Конечно же, она ни перед чем не остановилась…
Поток яда продолжал изливаться с ее губ даже когда Джинни встала и заговорила, хотя ее дрожащий голос был едва слышен и тонул среди бабушкиных слов:
– Спасибо за угощение. Я была очень рада. Простите, что у меня кожа не того цвета. Думаю, в этом виновата моя мать, раз она виновата и во всем остальном. Простите, что она разрушила ваши мечты об идеальной жизни, это, наверное, было ужасно. Забудьте обо мне, всего наилучшего. До свидания.
Бабушка умолкла.
Дедушка пытался встать с кресла, но Джинни промчалась мимо и схватила брошенный на полу в коридоре рюкзак. Она как раз возилась с ручкой входной двери, когда услышала позади шаги бабушки и в ярости обернулась, но увидела только раскрытые объятия, только пожилую женщину, ослепленную слезами.
– Вирджиния, милая, послушай! Ты всегда будешь моей любимой внучкой, моей первой внучкой. Если я что-то не так сказала, прости меня, прости, я не хотела тебя обидеть. Я глупая старая женщина, очень глупая. А ты моя маленькая внучка, я люблю тебя и хочу, чтобы ты была счастлива. Скажи, он плохо с тобой обращается? Он присматривает за тобой? Мужчины не умеют воспитывать детей в одиночку. Ей не стоило бросать его, это было несправедливо, неправильно. Милая, я только хочу, чтобы ты получила все самое лучшее…