Филип Пулман – Оловянная принцесса (страница 49)
— Сестра, пожалуйста, принесите мне настойки валерьяны из аптеки. И немного макового сиропа.
Как только сестра вышла, доктор положил свою руку на лоб Бекки и мягко произнес:
— Она жива, она сейчас далеко отсюда, в безопасности. Ее очень сильно ранило: пуля прошла в двух сантиметрах от сердца. Мы еще не уверены, выздоровеет ли она; мы отослали ее подальше отсюда. Если бы мы оставили ее здесь, ее бы точно арестовали снова. У нас уже побывали полицейские из Германии, они перерыли весь госпиталь, и еще какая-то ненормальная… Фрейлейн?
Бекки не нужна была настойка валерьяны; на словах
Доктора, разделив пациентов в первый раз на тех, кто останется жив, и тех, кто все равно умрет, не задумываясь, причислили Аделаиду к последним — если только в ней еще теплилась какая-то жизнь. Они положили ее хрупкое застывшее тело в обмывочную, и почти до вечера никто не предполагал, что она очнется. Служитель, укладывая очередного бедолагу, услышал слабый вздох и, повернувшись, увидел, как веки ее задрожали, губы приоткрылись, а пальцы слабо зашевелились.
Девяносто секунд спустя доктор уже щупал ее пульс, а еще через две минуты к нему присоединилась пара старших коллег.
— Необходима операция?
— Да. И немедленно.
— А что потом?
— В каком смысле… в политическом?
— Я слышал, они хотели казнить ее вчера. Она сбежала с флагом. Перевезла его в Шварцберг. Если они обнаружат…
— Город в хаосе. Некому отдавать приказы, кроме немецкого генерала. Я так слышал.
— Если они узнают, что она жива…
— Они захотят вернуть ее себе. Она — символ свободы страны, даже больше, чем флаг.
— Они хотят заставить ее покориться.
— Она никогда не пойдет на это!
— Тогда они посадят ее в тюрьму и заморят голодом. Живая она им не нужна.
— Мы не можем позволить ей умереть.
— Конечно… Но что мы должны?
— Оперировать, во-первых. Потом тайно переправить ее в Австрию. В клинику Шванхоффера в Вене.
— Лучше в Швейцарию. Австрияки…
— Могут использовать ее в качестве заложницы? Пожалуй. Важное замечание. Я знаю одного человека в Крецлингене, в больнице Святого Иоанна…
— Великолепное место. Итак, перенесем ее в операционную.
Четыре дня спустя Джим Тейлор сидел в инвалидном кресле в швейцарском приозерном городе Крецлингене, мрачно уставившись на конькобежцев за большими галерейными окнами, выходящими на Тринкхалле. Атмосфера внутри была тяжелая, больничная, смесь тишины, паровых труб и карболового мыла. Папоротники цвели в больших керамических вазах рядом с плетеными столами; пожилому джентльмену рядом требовалось около пяти минут, чтобы с громким шуршанием перевернуть очередную страницу газеты. Джим, хмурясь, вытерпел это.
Сквозь отворенную дверь было слышно, как струнное трио в Тринкхалле исполняло выбранные места из Штрауса и Зуппе, и редкие вежливые хлопки перекрыли звук приближающихся шагов. Молодая блондинка в пальто из лисьего меха села на железную скамью в двух шагах от Джима, ожидая, когда он повернется и посмотрит на нее.
Он казался бледным и разбитым. На его коленях покоилась накидка. Но соломенного цвета волосы были аккуратно приглажены, высокий щегольской воротник сверкал белизной, а застегнутый на три пуговицы темный пиджак был сшит по самой последней моде.
Джим повернулся и узнал наконец своего самого старого и дорогого друга:
— Салли!
Он протянул ей обе руки. Салли взяла их и, нагнувшись, поцеловала Джима.
— Что происходит? — спросила Салли Голдберг. — Где Аделаида?
— Она в постели. Ей запрещено двигаться. Я расскажу тебе…
Он остановился, увидев официанта, стоящего рядом с подносом со стаканами и кувшином зеленовато-желтой воды из источника.
— Ты слишком здорова, чтобы пить эту дрянь, — сказал Джим Салли. — А я слишком болен. Выпьем лучше бульону. Fleischbruhe, bitte [5], — сказал он официанту, который что-то уважительно пробурчал и заторопился прочь.
— Как-как он назвал тебя? — удивилась Салли.
— Бароном. Я и есть барон. Это было чуть ли не последним, что она сделала перед боем. Понимаешь… Как тебе объяснить… В общем, отказаться было нельзя. Она имела полное право пожаловать титул, будучи королевой, и все такое прочее. Когда они подлечили меня в Андерсбаде и прислали сюда, единственным моим «документом» была лента на шее, ведь я был без сознания. Титул делает официантов порасторопней — такая от него польза… Но как только мы вернемся домой, я снова стану просто Джимом. А что привело тебя сюда? Я думал, ты все еще в Америке.
— Мы вернулись раньше, чем планировали. И первое, что я увидела, было это. — Салли вынула сложенную газетную вырезку из сумки. — Я телеграфировала в Медицинский институт в Андерсбаде, в ответ они сообщили мне, куда тебя отослали. И вот я здесь.
Он взял вырезку и прочел:
Джим со злостью скомкал газету и отбросил ее в сторону.
— Везде пишут одно и то же! Хотят внушить, что она сбежала и прихватила кучу добычи! Проклятые лгуны…
— Я тоже так подумала. Кстати, я привезла фрау Винтер с собой; она сейчас с Бекки. А тебе следует рассказать мне все.
— Мама, ты не должна верить тому, что написано в газетах. Поверь мне, своей дочери. Я была там. Это было так близко, мама! Еще бы один день, и договор бы состоялся, и мы стали бы независимыми, были бы в безопасности навсегда! А народ любил ее, и ты бы видела, как мы дрались под конец…
Руки фрау Винтер опустили руки дочери и пригладили плед, который в волнении смяла Бекки.
— Я никогда ей не прощу того, что она подвергла тебя такой опасности. Если бы я только могла предположить…
— Мама, тебе придется ее простить, если ты хочешь, чтобы я не перестала с тобой разговаривать. Она правила только потому, что люди сами шли за ней. Она не виновата, что нашлись предатели. Ты видела газеты? Никогда не думала, что можно печатать такое. Я верила, в газетах не пишут клеветы, что они обязаны печатать правду. Это так жестоко, мама, после всего, что она сделала. Но граф Отто все знает. И те, кто дрался, знают. О мама, когда же люди поумнеют?
Фрау Винтер не знала.
В тот день Салли Голдберг отправилась на прием к британскому консулу. Это был полный человек с резкими манерами, несколько раздраженный тем, что его вызвали из кабинета, где он безмятежно составлял каталог засушенных результатов летнего похода за альпийской флорой.
— Чем могу быть вам полезным, мадам?
— Я хочу, чтобы вы рассказали мне об отношении британского правительства к вторжению в Рацкавию. Выражаем ли мы протест Берлину? И что насчет покушений на королеву? Ведь она по происхождению — британка…
— Могу ли я спросить, почему вы этим интересуетесь?
— Я британская подданная, которой не все равно.
— Понятно. Что ж, Рацкавия — не предмет чрезвычайного интереса правительства ее величества. Насколько я знаю, там мало британских подданных, но, безусловно, их интересы усердно соблюдаются представителем ее величества в их столице. Что еще вы желали узнать? Что-то про Берлин?.. Ах да. В политику правительства ее величества издавна входят поиски искреннего взаимопонимания и дружбы с крупными мировыми державами. Германия — страна огромной значимости; было бы не в наших интересах вмешиваться в то, что, насколько я понимаю, является, по сути, внутренним вопросом Германии. И наконец, что еще вас интересует?.. Ах да, печально известная королева-кокни. Видите ли, такое происходит со многими старыми, загнивающими и изжившими себя режимами — они становятся добычей для первого же авантюриста, который подвернется. Я так понял, что она сбежала с половиной сокровищ короны, вы читали газеты? Наверно, она была танцовщицей в мюзик-холле или чем-нибудь похуже. Сейчас она, вероятно, на полпути в Бразилию.
Выйдет превеселый анекдотец. Но, простите меня, миссис э-э… Голдберг, в обязанности дипломатической службы не входит предоставление помощи и защиты преступникам, даже столь колоритным. Нет, задачи у дипломатов — серьезней и, если можно так выразиться, взрослее. Мы не интересуемся королевой-кокни. Вы хотели выяснить что-то еще…
— Нет, больше ничего. Все ясно, спасибо. До свидания.
Дневной свет угасал над озером. В палату вошла сиделка, чтобы поменять повязку Аделаиды и сообщить, что к ней разрешили пустить посетителя.