Филип Фармер – Любовники. Плоть (страница 30)

– Шиб, еще как понимаю. Милая, я именно об этом и думаю уже давно, хоть и молчал до сих пор. Не хотел тебя волновать. Скажи, ты… да?

Она смотрела ему в глаза, дрожа мелкой дрожью.

– Нет, нет! Это невозможно!

– Правда?

– Ви. Я знаю – и не спрашивай меня, откуда, что этого быть не может. Только ты больше не говори такого. Даже в шутку. Для меня это невыносимо.

Он притянул ее к себе и сказал, щекоча ее ухо своим дыханием:

– Это потому, что ты не можешь? Ты знаешь, что тебе никогда не родить от меня ребенка?

Густая копна слегка надушенных волос качнулась вниз.

– Да, знаю. Не спрашивай меня, молю!

Он чуть отстранился, чтобы взглянуть ей в глаза.

– Послушай, Жанетта. Я все понимаю. Мы с тобой – представители разных видов. И твои мать с отцом испытывали такие же трудности. Но дети у них были. Возможно, ты знаешь, что у осла и кобылы может быть потомство, но родившийся в результате их связи мул – стерилен. Тигролев, порожденный львом и тигрицей, тоже обречен на бесплодие. Все дело в этом? Ты боишься, что ты – мул?

Она уронила голову ему на грудь, орошая рубашку слезами.

– Будем реалистами, милая моя, – сказал он. – Может быть, так оно и есть. И что же? Видит Предтеча, что наше положение и без того не назовешь безоблачным, а если бы появился ребенок… так что нам повезло, что ты… ну, что мы с тобой вместе, правда? А больше мне ничего не надо. Ничего и никого, кроме тебя.

Но все-таки он не мог не задуматься, когда утирал ее слезы и целовал ее и помогал убрать продукты в холодильник.

Количество продуктов, которые она поглощала, было просто фантастическим, особенно это касалось молока. Но ее фигура оставалась неизменной. В чем же дело?

Прошел месяц. Жанетта поглощала еду в тех же огромных количествах. И – никаких следов, никаких перемен.

Ярроу списал это на свое непонимание чуждого метаболизма.

Миновал еще месяц. Хэл как раз выходил из корабельной библиотеки, когда его остановил Тернбой, историк-наврум.

– Прошел слух, что технари наконец вывели молекулу, запирающую глобин, – сказал историк. – И на этот раз, похоже, наверняка: на пятнадцать ноль-ноль назначено совещание.

– Шиб.

Хэл выдержал лицо, не выказав отчаяния.

Когда совещание закончилось, он ушел, сгорбившись, будто придавленный тяжким грузом. Вирус уже поступил в производство. Через неделю его будет достаточно, чтобы заполнить распылители на шести запущенных тайком торпедах. Двигаться они будут по сложно рассчитанным спиралям, постепенно охватывая все большие территории, пока – после всех возвращений и дозаправок – кувыркуны на Озанове не будут истреблены до последнего.

Придя домой, он увидел, что Жанетта лежит в постели, и волосы ее покрывают подушку роскошной черной короной. Увидев его, Жанетта слабо улыбнулась.

Его подавленное настроение тут же стало тревожным:

– В чем дело, Жанетта?

Он положил руку ей на лоб: сухо, горячо и шершаво.

– Не знаю. Я уже две недели чувствую себя нехорошо, но молчала – думала, пройдет. А сегодня мне стало так плохо, что пришлось лечь сразу после завтрака.

– Мы тебя вылечим!

Он сказал это уверенным тоном, но был встревожен как никогда. Если она подхватила серьезную инфекцию, что делать с врачом, с лекарствами?

Следующие несколько дней она провела в постели. Температура колебалась от 99,5 по утрам до 100,2 по вечерам. Хэл ухаживал за ней как умел, кладя на голову мокрые полотенца и пакеты со льдом, и давал аспирин. Она почти перестала есть, хотела только пить. То и дело просила молока. Даже жукосок и сигареты были забыты.

Болезнь – скверная штука, но Ярроу просто с ума сходил от ее молчания. Сколько он ее знал, она без умолку трещала – веселая пташка-щебетунья. Случалось порой, что она ненадолго затихала, но это было заинтересованное молчание. А сейчас она предоставляла говорить ему, а когда он умолкал, не заполняла тишину вопросом или замечанием.

В попытке ее расшевелить он посвятил Жанетту во все детали своего плана украсть лодку и отвезти ее в ее отчий дом. В тусклых глазах появился свет, карие огонечки тепло засияли впервые за долгое время. Она даже села, когда Хэл положил ей на колени карту континента. Примерно-приблизительно указала область, где жила, описала горный хребет, вздымающийся над джунглями, и плато на его вершинах, где в развалинах древней столицы жили ее тетки и сестры.

Хэл сел за шестиугольный столик, поставленный у кровати, и стал определять координаты по карте.

Время от времени он поднимал глаза. Жанетта лежала на боку, белое тонкое плечо выступало из ночной сорочки, глаза казались огромными от залегших вокруг теней.

– Мне только нужен маленький ключик, – сказал он. – Понимаешь, одометр на лодке перед каждым полетом устанавливается на ноль. Пятьдесят километров лодка легко пролетает на ручном управлении, но по достижении этого порога, автоматически останавливается и высылает сигнал местоположения. Чтобы никто самовольно не удрал. Однако есть способ разблокировать машину и отключить сигнал – для этого нужен маленький ключик. Я достану его, не беспокойся.

– Должно быть, ты очень меня любишь.

– Можешь быть уверена, что это шиб так!

Он встал и поцеловал ее. Рот, раньше такой мягкий и влажный, теперь ощущался совсем иначе – как если бы нежная кожа вдруг огрубела, ороговев.

Затем Хэл вернулся к своим расчетам. Через час Жанетта вздохнула, и он поднял глаза. Она лежала, смежив веки, со слегка приоткрытыми губами, по щекам бежали тонкие ручейки пота.

Он подумал с надеждой, что лихорадка спала. Но нет – ртуть поднялась на одну десятую градуса.

Жанетта что-то сказала. Он склонился над ней:

– Что такое?

Она бредила, бормотала что-то на незнакомом языке – языке народа ее матери.

Хэл выругался. Надо было срочно что-то делать, несмотря ни на какие последствия.

Он побежал в ванную, вытащил из шкафчика десятиграновую снотворную пилюлю, вернулся, приподнял Жанетту, с трудом уговорил ее проглотить лекарство и запить водой.

Потом вышел, запер дверь спальни, надел плащ с капюшоном и направился в ближайшую аптеку. Там он купил три толстые иглы для внутривенных инъекций, три шприца, антикоагулянт. Дома постарался ввести иглу Жанетте в вену на сгибе локтя. Игла пружинила, отказываясь входить, пока он в отчаянии не надавил как следует.

Жанетта никак не отреагировала на эти отчаянные попытки.

Когда в шприце появились первые капли жидкости, Хэл с облегчением выдохнул. Оказывается, он закусил губу и все это время задерживал дыхание. Внезапно до него дошло, что последний месяц он изо всех сил выталкивал на периферию сознания страшное подозрение насчет природы Жанетты. И сейчас все его тревоги по этому поводу развеялись как дым.

Кровь оказалась красной.

Он попытался разбудить Жанетту, – необходимо было взять мочу на анализ. Она кривила губы, отрывисто произнося незнакомые слоги, потом снова провалилась в сон или в беспамятство. От отчаяния он дал ей пощечину, еще одну и еще, надеясь привести ее в чувство. Снова выругался, поняв, что надо было первым делом заставить ее помочиться, а потом уже давать лекарство. Какой же он дурак! Все мысли смешала тревога за нее, и панические видения того, что предстоит сделать на корабле.

Он сварил крепкий кофе и с большим трудом влил в ее приоткрытый рот. Половина порции стекла по ее подбородку и пропитала ночную сорочку.

Может быть, доза кофеина или отчаяние, сквозившее в его умоляющем голосе, пробудили Жанетту – она открыла глаза и выслушала, чего он от нее хочет и что планирует делать после этого. Заставив ее помочиться в прокипяченную заранее банку, он завернул шприцы и банку в носовой платок и сунул в карман плаща.

Затем с наручного телефона вызвал лодку с «Гавриила». На улице прогудел клаксон; Хэл в последний раз глянул на Жанетту, запер дверь спальни и побежал вниз по лестнице. Лодка парила у края тротуара, Хэл вошел, сел и нажал кнопку «ХОД». Лодка поднялась на триста метров и устремилась под углом в одиннадцать градусов к месту стоянки корабля.

В медицинском секторе никого не было, кроме дежурного служителя. Он уронил книжку комиксов и вскочил на ноги.

– Все в порядке, – сказал Хэл. – Мне нужно поработать с «лабтехом». И мне некогда заполнять формы в трех экземплярах. Дело, понимаешь, личное.

Он снял плащ, чтобы дежурный увидел сияющий золотом ламед.

– Ну, шиб, – буркнул тот.

Хэл дал ему две сигареты.

– Ух ты, спасибо!

Служитель закурил сигарету, устроился поудобнее и снова принялся за чтение: «Предтеча и Делайла в порочном городе Газа».

Ярроу зашел за угол «лабтеха», чтобы его не было видно, выставил стрелки в нужное положение. Поместил образцы в нишу, сел на стул. Здоровенный куб «Лабтеха» замурлыкал, как довольный кот, переваривая странный корм. Полчаса спустя он зарокотал и замерцал зеленой надписью: «АНАЛИЗ ЗАКОНЧЕН».

Хэл нажал кнопку. Вылезла длинная лента, словно язык из металлической пасти. Хэл прочитал код. Моча нормальная, инфекции нет, также в норме pH и состав крови.

Он не был уверен, что «глаз» стопроцентно распознает клетки ее крови, но считал, что красная кровь будет принадлежать к земному типу – с высокой степенью вероятности. Почему бы и нет? Эволюция, хоть и на разделенных многими световыми годами планетах, идет параллельными путями, и двояковогнутый диск – наиболее эффективная форма для переноса максимального количества кислорода.