Филип Дик – Золотой человек (страница 90)
– Пока что на Марс, но надолго там не задержимся. Скорее всего, двинем дальше, к лунам Юпитера и Сатурна. Самым перспективным выглядит Ганимед, а если с Ганимедом дело не сладится, выберем одну из других лун. В самом худшем случае на Марсе тоже жить можно. Конечно, он довольно засушлив и гол, но хотя бы нерадиоактивен.
– А вернуть себе радиоактивные земли возможности нет никакой? Ведь если удастся остудить планету, нейтрализовать тучи горячей пыли и…
– В таком случае они все погибнут, – возразил Норрис.
– Кто?
– Катали, попрыгунчики, черви, ящеры, жуки – все остальные. Все бесконечное разнообразие новых форм жизни. Бессчетные виды живых существ, приспособленных к этой Земле – к горячей Земле. Все растения и животные, усваивающие радиоактивные металлы. По сути, в основе всей новой жизни на планете лежит усвоение горячих солей металлов. Солей, для нас, безусловно, губительных.
– Но, как ни крути…
– Как ни крути, этот мир, по большому счету, не наш.
– То есть?! – возмущенно вскинулся Трент. – Ведь настоящие, подлинные люди – именно мы!
– Уже нет. Земля жива. Жизнь на планете кипит, разрастается во все стороны. Мы – всего лишь одна, старая ее разновидность. Чтобы жить здесь дальше, придется восстановить все прежние условия, все прежние параметры, вновь привести окружающую среду в равновесие трехсотпятидесятилетней давности. Труд колоссальный… и если мы справимся с ним, если сумеем остудить Землю, ничего этого на ней не останется. Взгляни.
Подняв руку, Норрис указал в сторону бескрайних бурых лесов и дальше, много дальше – на юг, на джунгли, начинающиеся за лесами Канады и тянущиеся до самого Магелланова пролива.
– В определенном смысле мы сами во всем виноваты. Это мы, развязав войну, изменили Землю. Не погубили – изменили. Изменили до такой степени, что сами больше не можем здесь жить.
С этими словами Норрис кивнул на цепочку грузчиков в гермошлемах. Цепочку людей в свинцовой броне, в тяжелых защитных костюмах, увешанных множеством металла и проводов, счетчиками, кислородными баками, пищевыми брикетами, флягами фильтрованной воды. Под всей этой тяжестью лица работавших за забралами шлемов взмокли от пота.
– Видишь? На кого похожи?
Один из работавших, совсем запыхавшийся, поднялся наверх, на долю секунды поднял щиток забрала, поспешно глотнул воздуха и тут же нервно, с лязгом захлопнул шлем.
– К отлету готовы, сэр, – доложил он. – Весь груз в трюме.
– Планы меняются, – откликнулся Норрис. – Ждем товарищей этого человека. Их поселение на грани гибели, а нам лишние сутки погоды не сделают.
– Слушаюсь, сэр.
Переведя дух, грузчик спустился на землю. В тяжелом освинцованном гермокостюме, в огромном шлеме, увешанный хитроумным снаряжением, выглядел он крайне странно.
– Мы здесь пришельцы, – сказал Норрис Тренту. – Инопланетяне.
– Что?! – отшатнувшись от него, ахнул Трент.
– Гости на чужой планете. Посмотри на нас. Гермокостюмы, шлемы, космические скафандры – без этого за борт не выйти. Мы – ракетный корабль, сделавший остановку в чуждом нам мире, на планете, совершенно непригодной для нас. Заглянули ненадолго, чтоб взять груз, – и снова в полет.
– Гермошлемы, – странным тоном протянул Трент.
– Гермошлемы. Освинцованная броня. Счетчики, особая вода, особая пища. А теперь посмотри туда.
Неподалеку, сгрудившись кучкой, в благоговейном восторге таращились на огромный, блестящий металлом ракетный корабль около полудюжины попрыгунчиков. Справа, среди деревьев, виднелось их поселение – шахматные клетки полей, загоны для скота, дощатые домики.
– Вот и туземцы, – пояснил Норрис. – Подлинные обитатели этой планеты. Способные дышать ее воздухом, пить ее воду, есть то, что растет в ее почве. Мы к этому неспособны, а стало быть, и планета принадлежит не нам – им. Им – тем, кто может жить здесь, строить общество…
– Надеюсь, мы все-таки сможем однажды вернуться сюда.
– Вернуться?
– Да. Еще разок заглянуть в гости.
Норрис невесело улыбнулся.
– Я тоже надеюсь… Однако тут нам потребуется разрешение местных жителей. Разрешение на посадку, – сказал он, и его ясный, слегка насмешливый взгляд внезапно исполнился боли, тоски, затмившей собой все. – Придется спросить их: а можно ли? А они ведь могут и не разрешить. Ответить: знать, мол, вас не желаем!
Городок
Понурив голову, волоча по ступеням полы пальто, Верн Гаскелл поднялся на парадное крыльцо собственного дома. Устал он смертельно. Устал, настроение ни к черту, еще и ноги разнылись…
– Господи! – ахнула Мэдж, стоило ему, закрыв дверь, снять шляпу и сбросить пальто. – Ты уже дома?
Гаскелл, швырнув в угол пухлый портфель, принялся расшнуровывать ботинки. Плечи его поникли, лицо осунулось, посерело.
– Да скажи же хоть слово!
– Ужин готов?
– Нет, еще не готов. Что на сей раз стряслось? Опять с Ларсоном поскандалил?
Проковыляв в кухню, Гаскелл наполнил бокал теплой содовой.
– Уедем отсюда, а? – сказал он.
– Уедем? Куда?
– Да куда угодно. Хоть в Сан-Франциско. Лишь бы не видеть больше этого Вудленда.
Опершись о блестящую раковину мойки, Гаскелл отхлебнул содовой. Казалось, ноги еле удерживают обрюзгшее с возрастом тело.
– Чувствую себя – поганее некуда. Пожалуй, надо бы снова показаться доктору Барнсу. Эх, была бы сегодня пятница, а завтра суббота…
– Что ты хочешь на ужин?
Гаскелл, устало покачав головой, рухнул в кресло у кухонного стола.
– Ничего. Не знаю. Что угодно. Мне одного хочется – отдохнуть. Открой банку мясного рагу… свинины с бобами… все равно.
– А может, к Дону сходим? По понедельникам у них подают прекрасные антрекоты.
– Нет. Хватит с меня на сегодня человеческих лиц.
– И отвезти меня к Хелен Грант ты тоже, конечно, не в силах?
– Машина в мастерской. Двигатель снова не тянет.
– Если бы ты лучше о ней заботился…
– Как ты себе это представляешь, черт тебя подери? В пакетике целлофановом прикажешь ее с собой носить?
Мэдж вспыхнула от возмущения.
– Не смей кричать на меня, Верн Гаскелл! Иначе сам ужин себе готовь.
Гаскелл устало поднялся с кресла и медленно, нога за ногу, поплелся к подвальной двери.
– Пойду. Приятного тебе вечера.
– Куда ты?!
– Вниз. В подвал.
– О господи милостивый! – с чувством вскричала Мэдж. – Опять эти поезда! Эти игрушки! Взрослый ведь человек, на пятом десятке, а…
Гаскелл не ответил ни слова. Успев спуститься до середины лестницы, он уже шарил по стене, нащупывая выключатель.
Подвал, как всегда, встретил его промозглой, сырой прохладой. Первым делом Гаскелл водрузил на голову фуражку машиниста, сдернутую с крючка. Оживившись, чувствуя, как усталые мышцы пусть медленно, но наливаются новой силой, он в нетерпении подошел к громадному столу из листа фанеры.
Повсюду вокруг, куда ни взгляни – по полу, под угольным ящиком, среди труб парового отопления – тянулись рельсы, паутинки железнодорожных путей. Взбегая вверх пологими, безукоризненно выровненными виадуками, рельсы сходились к фанерной столешнице, к нагромождению трансформаторов, переключателей, семафоров, стрелок, соединенных путаницей проводов, а главное…
Главное, к городку.
Бо2льшую часть стола занимал подробный, поразительно точный макет Вудленда. Вот он, как на ладони, весь их городок – каждое деревце, каждый дом, улочки, магазины, пожарные краны. Крохотный, безупречный, с какой стороны ни взгляни. Кропотливо строившийся многие годы, сколько Гаскелл себя помнил. С самого детства, еще мальчишкой, трудился он над всем этим – пилил, клеил, красил после школьных занятий.
Стоило включить силовой трансформатор, над рельсами вспыхнули лампочки семафоров. Щелчок тумблера, и мощный, тяжелый локомотив от «Лайонел», стоявший у платформы во главе состава из товарных вагонов, ожил, плавно покатил по рельсам. При виде сверкающего воронением металлического снаряда, устремляющегося вперед, у Гаскелла перехватило дыхание. С замиранием сердца переключил он нужную стрелку, и локомотив, миновав туннель, промчался по виадуку, съехал со стола и скрылся под верстаком.